Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям (Роспечать)

Альпина нон-фикшн

Научно-популярное издательство

«Это мой конек: Наука запоминания и забывания»

В книге «Это мой конек: Наука запоминания и забывания» (издательство «Альпина нон-фикшн»), переведенной на русский язык Дарьей Гоголевой, сестры Ильва Эстбю (нейробиолог) и Хильде Эстбю (писательница) рассказывают, как начиная с эпохи Возрождения человечество меняло свое представление о памяти. Опираясь на актуальные научные идеи, сестры объясняют, как она работает — в частности, почему детские воспоминания забываются, а стресс и депрессия сопровождаются трудностями с памятью — и каким образом ее можно укрепить. N + 1 предлагает своим читателям ознакомиться с отрывком, который посвящен изучению памяти с помощью фМРТ и без нее, а также людям, начисто лишенным эпизодических воспоминаний.


На момент зарождения науки психологии было сложно изучать память. Воспоминания субъективны, а потому, как считалось, не подходят для научного исследования. Первые ученые-психологи пытались выстроить науку по аналогии с физикой, только вокруг ментальных феноменов. И точно так же, как в физике, все объекты необходимо было измерить. Память измеряли, помещая в нее информацию, а затем, после того как свою долю откусывало забывание, подсчитывался остаток. Для запоминания отбирали абсолютно стерильную и не имеющую никакого значения для испытуемого информацию, иначе, если можно так выразиться, личные впечатления вмешаются в процесс и смажут картину. Наши личные воспоминания непредсказуемы и способны помешать исследованию. Они приобрели для ученых интерес только в последние 20–30 лет, а в последние 10 лет эта область переживает расцвет.

Рост научного интереса, по мнению Дорте Бернтсен, обусловлен появлением современных технологий нейровизуализации, таких как функциональная МРТ.

«Как можно говорить о том, что у человека есть воспоминание, не имея возможности это подтвердить? Так о личных воспоминаниях рассуждали раньше. Но сейчас у нас есть возможность измерить воспоминания и увидеть, как то, что происходит в мозге, соотносится с тем, что испытуемый рассказывал нам ранее», — говорит Дорте Бернтсен.

На функциональной МРТ видно, как мозг прокручивает воспоминания. Хотя впечатление скрывается в сознании конкретного человека, сопровождающая его вспышка на экране компьютера вполне измерима, а наблюдаемые нами картины — последовательны. Когда люди смотрят воспоминания в личном кинотеатре, параллельно мы наблюдаем мозговую активность в переднем и заднем отделах мозга, а также в гиппокампе по строго выверенной схеме.

«С МРТ изучать воспоминания весьма удобно. Кроме МРТ-аппарата, никакого специального оборудования не нужно, а от испытуемых требуется вполне будничное действие, без внешнего воздействия, — говорит Дорте Бернтсен. — Нужно лишь попросить их обратиться к воспоминанию — например, с помощью ключевого слова».

Таким образом, основная задача ложится именно на самих испытуемых, в то время как для других психологических экспериментов требуются шахматная доска или водолазы, опросники и интервью, видеосъемка и гориллы. Помнить — естественная часть нашей жизни, а потому не нужно долго ждать начала этого процесса в мозге испытуемого. На самом деле обнаружено, что, когда человека просят подумать о каком-то личном воспоминании, активность нейросети очень напоминает мозговую активность в тот момент, когда человека просят вообще не думать ни о чем конкретном! Это базовая сеть покоя мозга — противоположность нейросети оперативного решения задач, которую ученые активируют, когда просят испытуемых совершить какое-то действие, например решить пример или перечислить цифры в обратном порядке. Когда мы находимся в состоянии покоя, воспоминания всплывают с большей легкостью. Кто же станет думать ни о чем, когда его попросят не думать ни о чем конкретном?

Благодаря функциональной МРТ мы получаем возможность увидеть и измерить воспоминания, но это вовсе не значит, что взглянуть на память с научной точки зрения возможно лишь с помощью сканирования мозга. Здесь необходимо сделать одно замечание, относящееся к визуализации мозговых процессов. Не все обретает большую достоверность только потому, что на МРТ-снимке видна вспышка.

Если фМРТ использовать некорректно, даже у мертвого лосося обнаружатся признаки эмпатии. Четверо психологов из американского университета положили тушку лосося в МРТ-сканер, а затем попросили ее оценить различные ситуации с иной точки зрения. Эксперимент дал положительный результат. В мозге мертвой рыбы центр эмпатии светился в виде четкой красной точки. Целью ученых было привлечь внимание к важнейшим принципам работы с МРТ и тому, насколько некорректно порой используются статистика и математический анализ. Они даже получили Шнобелевскую премию за демонстрацию того факта, что сочувствие иногда проявляет и приготовленная на ужин рыба, главное — как следует его искать.

Корректно применяемые методы визуализации демонстрируют организацию воспоминаний в мозге. Воспоминания действительно существуют — чтобы это подтвердить, МРТ не нужна. А изучение нейросетей воспоминаний позволит узнать больше о таких заболеваниях, как болезнь Альцгеймера и эпилепсия.

Личные воспоминания изучают и без МРТ-аппаратов. Увидеть след памяти на МРТ-снимке — это не то же самое, что понять его смысл. Возьмем музыкальную пластинку и саму композицию: понимание того, как именно дорожка превращается в звук, не дает нам возможности его услышать.

Максимум у нас есть возможность попросить испытуемых рассказать о своих воспоминаниях ученым. Содержание наших воспоминаний бывает очень разным — уникальным для каждого носителя. Только у нас самих есть ключ к ним. Из-за синестезии воспоминания Соломона Шерешевского были красочными и совсем не такими, как наши. Воспринимать окружающий мир подобно ему мы не можем, ведь у наших чувств нет перекрестных связей. Нам остается лишь верить тому, что он рассказывал во время бесед с ученым Александром Лурией.

Самый простой случай — это, вероятно, ход событий. Разумеется, описания произошедшего с нами зачастую неполны и содержат ошибки — об этом мы еще поговорим в следу ющей главе. А самое сложное — уловить текстуру воспоминаний: какие ощущения они в себе несут, какие чувства в них бушуют, насколько они яркие. Для этого нужны опросники — испытуемые оценивают воспоминания по определенной шкале.

«Изучение личных воспоминаний среди прочего необходимо для работы с депрессией и посттравматическим стрессовым расстройством», — говорит Дорте Бернтсен.

Значит, есть смысл в том, чтобы измерять личные воспоминания с помощью чисел. Например, у человека в состоянии депрессии воспоминания менее четкие — вот лишь один из результатов такого рода исследований. Благодаря им появится возможность помочь людям с депрессией крепче удержать воспоминания, а затем обращаться к положительному опыту из прошлого. Тот факт, что счастливые воспоминания помогают в борьбе с депрессией, доказал эксперимент на мышах, проведенный ученым Рамиресом и его коллегами. Они выяснили, какие нейроны активны, когда мышь получает положительный опыт, конкретно — при встрече с особью противоположного пола. Затем они держали мышь в стрессовом состоянии 10 дней, пока у бедняги не появились вполне явные признаки депрессии. В качестве лекарства ученые применили весьма неожиданный метод. Они извлекли положительные воспоминания мыши, активировав нейросеть, связанную с тем самым положительным опытом. Несколько дней терапии вернули мышь в прежнее состояние, она стала активнее и вновь начала проявлять интерес к окружающему миру. Для сравнения: у мышей с депрессией после приятного времяпрепровождения с самкой состояние не улучшилось. Значит, воспоминание о радостном событии оказывает более сильный эффект, чем положительный опыт в реальности. Может быть, приятные воспоминания — это наша «таблетка счастья»?

Эмоции иногда бывают иррациональными и мимолетными; в них нет логики, они исчезают, а мы даже не успеем облечь их в слова. Они бурлят в нас, окрашивая в разные цвета саму жизнь и воспоминания. Взять, например, радостное изумление, охватывающее аквалангиста в тот момент, когда он видит двух морских коньков в водорослях на Мадейре. Эмоции не имеют отношения к столбцам таблиц, диаграммам и белым халатам лабораторных ученых. Как же поймать их в научные рамки для исследования? Ученые годами пытались в лабораторных условиях изолировать эффект, оказываемый эмоциями на память. Им понадобился своего рода психологический набор колб и пробирок, а цель эксперимента — дистилляция чистейшего эмоционального воспоминания. Представьте себе вот такое задание на уроке естествознания.


Грустные воспоминания. Рецепт

Вам понадобится: видео, запечатлевшие стихийные бедствия, зараженных вирусом Эбола детей, похороны и слезы. Доброволец, согласный потратить свое время и погрустить. Анкета о личном воспоминании.

Инструкция: посадите испытуемого перед экраном компьютера и включите видеозапись. Следите за тем, как меняется выражение его лица: сначала оно нейтральное и даже выражает любопытство, но вот уголки рта опадают, между бровями появляется глубокая морщина, постепенно увлажняются глаза. А затем попросите его вспомнить что-нибудь личное.

Ожидаемый результат: прошлое покажется испытуемому более мрачным. Повторять до тех пор, пока экспериментатор не сочтет количество грустных воспоминаний удовлетворительным.

А если бы у вас не было личных воспоминаний? Но не как у Генри Молейсона, не помнившего событий после операции, а если бы вы знали о произошедших событиях, но их эпизоды невозможно было бы извлечь из памяти, потому что они не возникают в сознании, не оживают? У Сьюзи Маккиннон театр воспоминаний объявил забастовку, а может, даже ни разу не открывался. Она живет в Олимпии (штат Вашингтон, США) и является первым в мире человеком, кому поставили диагноз «тяжелый дефицит автобиографической памяти». Она не способна вспомнить ни один эпизод из своей жизни. Она знает, что замужем за Эриком Грином, но не помнит ни дня их долгой семейной жизни и даже того, как в 1970-х гг. они познакомились в баре. Только ее муж способен подробно пересказать этот эпизод. Она знает, что они побывали во многих экзотических странах, но лишь показывает хранящиеся дома сувениры, когда кто-нибудь спрашивает про Каймановы острова, Ямайку или Арубу. Она знает, что за люди ее окружают — с этим проблем нет; трудилась в сфере здравоохранения и в качестве специалиста по пенсионным вопросам. Всю жизнь она была прекрасным работником, женой и другом. Ее семантическая память в полном порядке. Первым описал разницу между семантической и эпизодической памятью канадский ученый Эндель Тульвинг. Семантическая память — мы про нее уже говорили — это все, что мы умеем и знаем о самих себе и мире, это наши истории. Эпизодические воспоминания — это то, что мы чувствуем, отправляясь в прошлое, ко времени и месту событий; мы ощущаем запахи и слышим звуки, оживают чувства — перед внутренним взором разыгрываются целые спектакли. Личная «машина времени» позволяет нам чувствовать, слышать, пробовать на вкус и видеть то, чего уже нет.

Но Сьюзан Маккиннон не знает, каково это. Она с готовностью поверила, что у нее все как у всех — есть муж и работа. Так ведь и должно быть? Она рассказывает о том, как впервые отвечала на вопросы психолога и очень удивилась, когда ее спросили о детских воспоминаниях. Она не верила в то, что кто-то вообще помнит свое детство, и полагала, что все, как она, выдумывали события прошлого, просто чтобы было о чем поговорить. Прочитав об Энделе Тульвинге, она поняла, что, возможно, у нее не такая память, как у всех.

Ученые годами наблюдали за людьми без эпизодических воспоминаний, но все они были жертвами травм и повреждений, ухудшивших их качество жизни. В своей работе Тульвинг предсказал, что существуют люди, подобные Сьюзан, — да, он предположил, что в мире немало людей без эпизодических воспоминаний, людей, на которых не обращают внимание просто потому, что без эпизодической памяти вполне реально жить полноценной жизнью, быть личностью, иметь работу и семью. Психолог, профессор Брайан Левайн, изучавший Сьюзан и других людей с подобным заболеванием, подтвердил, что оно встречается гораздо чаще, чем было принято считать. Благодаря размещенному в интернете опросу он получил более 2000 откликов от обычных жителей Канады.

«Многие рассказывают о серьезных проблемах с автобиографической памятью, поэтому я предполагаю, что это заболевание все же не столь редкое».

«Разве не помнить свое детство — это нормально? — спросил нас писатель и музыкант Арне Шрёдер Квальвик, когда узнал, что мы пишем книгу о памяти. — Значит, так бывает?»

Первая книга Арне «Мой кузен Ула и я» (норв. Min fetter Ola og meg) — в жанре документальной прозы — удостоилась номинации на премию Браги, а будучи участником группы 120 Days, стал обладателем премии Spellemann — ее присуждают норвежским музыкантам. Он уважаемый музыкант, писатель и любящий отец. Но кое-чем он все же отличается от обычных людей. Как и Сьюзан, он совсем не помнит свое детство.

«Со временем я понял, что я не такой, как все, ведь окружающие часто рассказывали о том, что с ними было в детстве. А я ничего не помню», — делится он.

Он прекрасно понимает, кто и кем ему приходится, в какую школу он ходил, что делал в свободное время. Но воспоминаний у него нет. Он способен рассказать, где именно располагался класс в его школе, — только и всего. На указании места все заканчивается. Он не способен воскресить в памяти запахи, свои слова — не всплывают ни веселые, ни грустные воспоминания. Он знает, что вместе с группой выступал перед всей школой, но не способен вновь погрузиться в то ощущение — каково это, когда ты молод и стоишь, нервничая, на сцене, а из зала на тебя смотрят учителя и одноклассники.

«Я-то боялся, что это вытеснение, что пережил какую-то травму. Вовсе нет! Чем дальше событие отодвигается по времени, тем слабее я его помню. Я помню то, что было десять лет назад, но лишь несколько эпизодов — я тогда еще был гастролировавшим музыкантом и объездил весь мир. У нас ведь были концерты даже в Японии и США».

Отсутствия уникальных мгновений, которые, по идее, запечатлеваются в памяти, Арне не чувствует. Он не мучается из-за того, что так мало помнит. А если оценивать человека по его достижениям, то Арве забрался на самую вершину: счастливый отец двух детей, сделавший блестящую карьеру. Но его воспоминания блекнут, исчезают и растворяются в тумане. Родители рассказывали, что, когда он был подростком, они отдыхали в Португалии, но в голове у Арне не возникают образы этой поездки, с кем они снимали напополам дом, в памяти не всплывают солнечный свет, океан, бакаляу* или старые, покосившиеся кирпичные дома. Он помнит только белые брюки.

*Сушеная, сильно соленая треска. Традиционный продукт португальской кухни. — Прим. ред.

«Например, я не помню свой первый поцелуй, и не потому, что был пьян. Со школьной поры я помню одно событие: теракт 11 сентября 2001 г., мне тогда было 17, — говорит он. — Но я лишь помню, где был, когда увидел репортаж по телевизору, — и все».

Он не помнит, как познакомился со своей девушкой, о чем они разговаривали на первом этапе отношений — трепетном, романтическом, — но знает, что любит ее. И этого достаточно.

«У меня мало воспоминаний, но я не считаю это проблемой и не мучаюсь».

Мы не знаем, почему Арне такой. Не знаем, относится ли он к той же группе пациентов, что и Сьюзан Маккиннон. Но, возможно, некорректно называть это состояние диагнозом и оно лишь отражает диапазон человеческих воспоминаний. У одних людей воспоминания визуальны, у других — нет. Противоположностью тяжелого дефицита автобиографической памяти Левайн и его коллеги считают гипертимезию, то есть исключительную автобиографическую память. Люди с подобными способностями помнят, что и в какой день произошло, даже спустя много лет, и яркие эмоции, связанные с впечатлениями из прошлого, не бледнеют.


Подробнее читайте:
Эстбю, И. Это мой конёк: Наука запоминания и забывания / Ильва Эстбю, Хильда Эстбю ; Пер. с норв. [Дарьи Гоголевой] — М.: Альпина нон-фикшн, 2020. — 318 с.

Ранее в этом блоге

Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.