Можно ли проследить за рождением религиозного чуда? Можно, если вы антрополог, а процесс трансформации слухов о необычайном происшествии в почти что официальный рассказ о чудесном явлении, признаваемый церковью, хорошо задокументирован. В середине 1950-х годов, на очередной волне антирелигиозной борьбы, поднятой партией и правительством, в Куйбышеве — нынешней Самаре — заговорили о девушке, окаменевшей в наказание за осквернение иконы. Всего несколько недель назад в Самаре развернулись споры вокруг предложения группы горожан открыть в легендарном доме по улице Чкалова музей в честь Зоиного стояния. Подробнее об этой истории и о механизмах актуализации фольклорных сюжетов, способных изменять реальность, N + 1 попросил рассказать фольклориста и антрополога Никиту Петрова.


«Девушка окаменела!»

В середине XX века в центре России — в советском городе Куйбышев (сейчас Самара) — на улице Чкалова в доме 84 произошло нечто, о чем стали говорить как о самом настоящем православном чуде. Девушка-атеистка танцевала с иконой святого Николая и обратилась в каменный столп.

Откуда впервые стало известно об этой истории?

24 января 1956 года в куйбышевской газете «Волжская коммуна» был опубликован фельетон «Дикий случай», пересказавший слух об этом странном и вызвавшем интерес у всех, кто о нем слышал, происшествии.

Как передавали из уст в уста подруги суеверной бабки, а за ними — некоторые другие невежественные люди, на квартире Болонкиной будто бы состоялась вечеринка. Все веселились, танцевали и только одна из девушек пребывала в печали — для нее не находилось кавалера. И тогда она пошла на святотатство: взяла из переднего угла образ божьего угодника Николая Мирликийского и закружилась с ним в вихре танца под радиолу. Вскоре прогремел гром, в комнате ослепительно сверкнула молния и девушку заволокло дымом. Когда дым рассеялся, оказалось, что небесные силы обратили богохульницу в каменный столб. Так и стоит она с иконой в руках третий день (по другим вариантам «легенды» — восемнадцатый). Пробовали топором подрубать — ничего не действует…

В. Кулагин, «Дикий случай»: фельетон // «Волжская коммуна», 24.01.1956

В тексте указывается точный адрес и целый ряд подробностей: квартира Клавдии Петровны Болонкиной; танцы на вечеринке, девушка, для которой не нашлось кавалера, икона святого Николая, танец с иконой, гром, молния, дым, окаменение, попытки освободить — пол в комнате, где стояла окаменевшая девушка, пытались подрубать топором.

Названы и те, кто способствовал распространению слухов: о доме, где произошло событие, 17 января «поведала болезная Аграфена, на которую почти каждый вечер нисходит божья благодать»; бабка, пришедшая 18 января к дому Болонкиной с просьбой показать «несчастненькую»; «обросший рыжей щетиной субъект в очках, залепленных воском», дававший «разъяснения» на примере библейской истории о жене Лота; медицинская сестра психоневрологического диспансера Сорокина и ее подруги Шура и Маша; телеграфистка Сысуева; «дядя», приехавший из Молотовского района Куйбышева, и другие, пришедшие поглазеть на чудо.

По мнению автора фельетона, распространению слуха невольно способствовали городское управление милиции и областное управление МВД, выставившие на Чкаловской улице усиленные посты и конные наряды, и пропагандистские работники горкома и райкомов КПСС, недостаточно усердствовавшие в антирелигиозной работе.

Морализирующий итог таков: этот «факт стал возможным потому, что мрак религиозных верований и предрассудков еще затемняет сознание некоторой части советских людей».

Фельетон появился не на пустом месте. Дом Болонкиной в январе 1956 года на некоторое время действительно стал центром религиозной жизни города — к нему стягивались толпы людей, а сюжет об окаменевшей девушке начал циркулировать в Куйбышеве и окрестностях.

Местный истеблишмент, озабоченный религиозными волнениями накануне XX съезда КПСС, срочно созвал 13-ю Куйбышевскую областную партконференцию, и первый секретарь ОК КПСС Ефремов обрушился на делегатов с критикой. Вот цитата из стенограммы его выступления:

Да, произошло это чудо — позорное для нас, коммунистов, руководителей парторганов. Какая-то старушка шла и сказала: вот в этом доме танцевала молодежь, и одна охальница стала танцевать с иконой и окаменела. После этого стали говорить: окаменела, одеревенела — и пошло. Начал собираться народ, потому что неумело поступили руководители милицейских органов. Видно, и еще кто-то приложил к этому руку. Тут же поставили милицейский пост, а где милиция, туда и глаза. Мало оказалось милиции, так как народ все прибывал, выставили конную милицию. А народ, раз так, — все туда.

Цитируется по: Д. Соколов-Митрич, «Каменная Зоя» // Русский репортер, 26.12.2007

По итогам партконференции в местной газете и появился фельетон «Дикий случай». Но, поспешив запустить пропагандистскую машину, власти тем самым лишь способствовали дальнейшему распространению этого сюжета на территории СССР.


«Зоино житие»

В июне 1956 года уполномоченный ЦК по делам РПЦ в время поездки в Борский район Куйбышевской области (120 километров от Куйбышева) зафиксировал следующие высказывания колхозников:

«Мы точно не знаем, что там было на Чкаловской улице, но говорим об этом и сейчас, поддерживаем веру в это чудо и припугиваем этим молодежь, чтобы не хулиганили, меньше ходили на танцы, а больше ходили в церковь».

«Под праздники и в Страстную неделю в этом году не слышно было песен и гармошки, больше стало народу ходить в церковь и причащаться при этом ходили издалека. В Страстную неделю даже кино срывалось».

Эта история имела хождение и за пределами Куйбышевской области. Например, уже в конце января—феврале 1956 года она перенеслась далеко на север, в Кировскую область, где адаптировалась к местным реалиям:

17 февраля на стол секретарю Кировского обкома партии легла служебная записка начальника управления МВД СССР по Кировской области Баранова, в которой говорилось, что «за последнее время среди населения… г. Кирова стали распространяться слухи», из числа которых наибольшее опасение вызывал слух об «окаменевшей девушке». В один из зимних вечеров в расположенном в черте г. Кирова поселке Дурни якобы происходила вечеринка, в ходе которой молодежь разделилась на пары и принялась танцевать. При этом «одной девушке не хватило кавалера, и она, сняв со стены икону, стала танцевать с ней». Неожиданно она остановилась и окаменела, будто «вросла в пол», простояв в таком положении несколько дней. В этих рассказах также фигурировал и некий православный священник, который якобы посещал «окаменевшую девушку» и «не рекомендовал ее трогать».

Шабалин Н. Русская Православная Церковь и Советское государство в середине сороковых – пятидесятые годы ХХ века. На материалах Кировской области. Киров, 2004.

Сюжет истории, судя по этому сообщению, уже сложился, причем на его формирование и передачу могли повлиять не только устные рассказы, но и тексты, в которых о чуде рассказывалось в письменном и отточенном виде.

Широкому распространению истории в устной среде способствовало и состояние информационного пространства в СССР, где основные источники вещания контролировались властями.

Однако на процесс передачи текста оказали влияние и официальные издания по вопросам религии: благодаря им сюжет в начале 1960-х годов распространился далеко за пределы Куйбышевской и Кировской областей — о нем знали в Ленинграде, Краснодарском крае, Башкирской АССР.

Редакция журнала «Наука и религия» в 1960 году вынуждена была комментировать письма читателей, желавших знать о куйбышевских событиях. Кузьма Федорович Квочкин из станицы Ханская Майкопского района Краснодарского края, пенсионер и член КПСС, пишет в редакцию:

Мне недавно пришлось встретить в нашей станице группу религиозных старушек. Одна из них, перекрестясь, рассказывала такую чушь. Якобы в Куйбышеве комсомольцы-«нехристи» решили устроить вечеринку. И вот во время танцев одной девушке не хватило пары; она взглянула на икону «святого Николая и сказала: “Святой угодник, пойдем со мной танцевать!”» Вдруг эта девушка окаменела, как статуя неподвижная... В таком состоянии она была несколько месяцев, потом вдруг ожила, вышла из комсомола и стала религиозной. Когда я спросил у вещуньи откуда ей все это стало известно? — она стала уверять, что кто-то получил из Куйбышева письмо, в котором «очевидец» все описывает подробно.

В упоминаемом письме интересна деталь, которая не встречалась раньше: девушка вышла из комсомола и стала религиозной.

Ответ редакции предсказуем и напоминает финальные суждения автора фельетона в «Волжской коммуне»: все это сказки о чудесах, которыми пестрит всякая религия.

Письмо, упоминаемое в «Науке и религии», — так называемое «Зоино житие», составленное неизвестным автором, — начало циркулировать уже в конце 1950-х годов. Содержание самого «документа» местами различается, у девушки появляется имя — Зоя, но основная фабула везде одинакова: описывается «неправильное» поведение девушки, чудо стояния, ее оживление.

В 1962 году «Наука и религия» еще раз разъясняет «случай с параличом», добавляя истории дополнительные подробности: в Куйбышев прилетают знаменитые профессора, священник служит молебен, и окаменевшая оживает.

Шесть лет назад в Куйбышеве церковники пустили провокационный слух, что на оной вечеринке девушка, которой не хватило кавалера, сняла икону и танцевала с ней. За надругание над святыней бог будто бы наказал безбожницу: она окаменела и приросла к полу. Что якобы ни делали атеисты: из Москвы на самолетах прилетали знаменитые профессора — ничего не помогло. Только когда священник отслужил перед статуей молебен и окропил ее «святой водой», окаменевшая ожила. Этот случай серьезно встревожил куйбышевских атеистов.

Таким образом, во второй половине 1950-х — начале 1960-х годов устные рассказы, работа агитаторов, реакция властей, печатные версии (письма в редакцию журналов и ответы на них) способствовали распространению и закреплению в информационной среде сюжета о Зое.


Рождение легенды

Слух — динамичное, постоянно изменяющееся по содержанию сообщение. Исследователи выделили основные механизмы, благодаря которым слух изменяется в социальной и индивидуальной памяти: сглаживание, заострение, ассимиляция.

В ходе циркуляции слух становится более коротким, сжатым, легче усваивается и передается. Детали сообщения сглаживаются, уменьшается количество тем и слов в нем.

В специально проведенном лабораторном эксперименте (Allport, G. W., Postman, L.) была выявлена следующая закономерность: максимальное сглаживание и сжатие слуха происходит в самом начале его циркуляции, а затем идет постепенное уменьшение количества деталей сообщения.

Одновременно происходит более четкое выделение оставшихся тем и деталей. При каждом акте приема-передачи слух ассимилируется, перестраивается в соответствии с потребностями, привычками, интересами и чувствами воспринимающего, причем выделяется главная тема, а все остальные детали сглаживаются и заостряются так, чтобы соответствовать ей.

Эти механизмы существования слухов важны для понимания истории об окаменевшей девушке.

Наряду с письменными текстами 1960–2010-х годов (и даже позднее) в архивах и публикациях встречаются и записи устных историй об окаменении девушки, танцевавшей с иконой (шире: человека, танцевавшего в церкви). Фольклористы начали фиксировать их в 1980-е годы.

Такие тексты часто имеют локальную привязку: в зависимости от региона меняется вероисповедание грешницы, место действия, время, действующие лица — священник, отмаливающий богохульницу, превращается в деревенскую шептуху, молодая девушка — в старуху:

Мы Бога не видели; есть он, нет. Веруют… Тут говорят, что якобы девушка одна Богу не верила. И на Паску люди пошли Богу молиться, она пошла танцовать, перед Богом [то есть перед иконой]. И танцовала — и на месте она пришкварилася, стояла. И стояла она три месяца, и никто ее с места не мог стронуть. А потом как-то, к каким-то шептуньям ходили, и яна, значит, ожила. А так, как… — живая, но как мертвая; не говорила, остолбенела, как столоб. <А кто она была — русская?> Нет, католичка. <А перед Богом каким она?..> Перед польским <…> <А давно это было?> Ну, примерно, год двадцать.

Истории об окаменевшей девушке фиксируются в Старой Руссе, Нижнем Новгороде, в Подмосковье:

Одна вроде бы в Горьком взяла икону и стала танцевать и остолбонела — как столб стояла;

Эта женщина-то, девушка, был вечер, это под Москвой дело было... Она взяла Николая Чудотворца икону и говорит: «Вот это мой кавалер». И стала — она сразу занемела. Пока свяшшеник не пришел, молебен отслужили, ею только с места, а так никому было и с места не взять ее.

Иногда сюжет вводится рассказчиками в контекст греховности бытового поведения, греха за богохульство, табу, связанных с весельем в церковные праздники, а в некоторых случаях рассказывается вместе с эсхатологическими историями:

Это в Старой Руссы говорили, что вот по праздникам нельзя, грех, плясать, танцевать. А там в церкве было устроена клуб. Вот в Старой Руссе, в церкви. И она вот <...>: «А я вот и с иконой пойду танцовать». И, гът, как она только взяла эту икону в руки, круг прошла и сразу вот померла. Я слышала вот это, ну, правду, невправду, я не видела сама.

Записанные фольклористами истории отчасти довольно близко, с некоторыми дополнительными подробностями, повторяют письменные тексты. По сути, перед нами занимательный сюжет, в котором все «небожественные» попытки освободить девушку оканчиваются неудачей.

Я токо слышала, бабушка рассказывала, что… где-то в каком-то доме танцевали, в клубе ли где… я ни знаю, или где-то в частном доме. А потом значит… это… всем хватило пар, а девушке одной не хватило пары. Она схватила икону со стены... стала… э… танцевать. Она по… круг сделала и стала окаменела. Вот. И потом говорили, что этот дом заколотили… Не могли ниче… Там начнут выпиливать… [хотели вместе с полом ее выпилить], начали выпиливать — пол кровью заливает, и все.

Некоторые тексты в записях 1970—2015 годов являются устным пересказом письменного «Стояния Зои», но большая часть записанных текстов, опираясь на фабульный скелет, самостоятельно разрабатывает историю о наказанной грешнице — плясунье с иконой. Сейчас мы имеем набор интерпретационных текстов, посвященных теме «спора о вере» в ситуации конфликта между атеистами и верующими и теме наказания за осквернение святынь.


Атеизм и нарушение табу

Вероятно, истории о наказании плясуньи отражают конфликтную религиозную ситуацию, связанную с поруганием святынь, и получают особое риторическое обрамление в виде легенды о необычном, в нашем случае легенды о чуде.

Новая социальная реальность — особый информационный фон, порожденный хрущевской антирелигиозной кампанией и соответствующей атеистической пропагандой, — приводит к росту популярности легендарных текстов о возмездии за совершенный грех. В легендах такого рода акцентируются такие темы, как «святость», «греховность», «возмездие» и «чудо».

Некоторые (если не многие) рассказы об осквернении святынь и наказании святотатца записаны собирателями в ситуации разговора о грехе, совершаемом как отдельными людьми, так и группами людей, обладающих информационным и символическим авторитетом среди односельчан (атеисты, коммунисты, колхозники). Они разрушают церкви, снимают колокола, кресты, топят бани иконами, оскверняют храмы, стреляя в них, делая из них секуляризованные здания.

Сюжетная схема «люди совершают некое действие в отношении почитаемого персонажа / святого / святыни, затем бывают наказаны» довольно универсальна, а наказание обидчиков зачастую эквивалентно тем действиям, которые они хотели совершить в отношении «жертвы». Хорошей иллюстрацией этой закономерности служит текст, записанный в Черкасской области:

Мужчина [партийный активист] испражняется в престоле церкви, говоря: «Як є той Бог на світі, то хай мене накаже». Затем его задавило лесом, который он вез, и у него «выскочил кал ртом и задом» на глазах у многих людей.

Фольклорных историй с похожей схемой довольно много:

  • отец-коммунист заставил детей отвезти иконы в речку и утопить — их Бог покарал, они оба стали дураками — сдурнели. Отца убили при немцах;
  • мужик отрекается от своей веры: хотел жениться на католичке, ксендз заставил его топтать старообрядческий крест; мужика зарезало поездом;
  • девушка в молельне подходит к иконе, смотрясь в оклад, причесывает волосы; когда умерла, на голове ползали большие червяки;
  • коммунист выбрасывает иконы в водоем около бани; после бани ныряет, натыкается на острый предмет и умирает.

В самом общем виде сюжет про танец с иконой оказывается конкретной реализацией схемы «человек нарушает табу, наказан высшими силами».

Попадая в пул текстов об осквернении святынь, актуальных в ситуации социокультурного и религиозного конфликта второй половины 1930—1960-х годов, когда власти превращали церкви в клубы и магазины, истории об окаменевшей девушке оказывались очень близки жителям деревни и города. Они передавали их как локализованный неподалеку, узнанный из достоверного источника и близкий собственному мировоззрению нарратив.


Фольклорные истоки

Нельзя, однако, говорить, что этот сюжет впервые появляется в 1956 году, а затем в результате обкатки обретает кристаллизованные формы. Фольклорные истоки его обнаруживаются и ранее.

Существуют украинские тексты, записанные с 1928 по 1930 годы, про то, как руки святотатца прирастают к иконе, как каменеют замахнувшиеся на святыню (святого) большевики:

Сын большевика решил проверить, обновилась ли икона. Стал расколупывать икону, а руки приросли.

Цитируется по: Українский полiтичний фольклор. Київ, 2008.

В антирелигиозном журнале «Безбожник у станка» в 1925 году публикуется похожий текст:

И теперь, товарищи, чудес неисчислимое количество. Недавно под Москвой на станции Перово один комсомолец поснимал у себя дома иконы, взял косарь, сел на сундук и стал было колоть. Замахнулся он, и пристыл к сундуку-то. Родители и так и сяк, вся улица сбежалась, отдирать от сундука стали, не отдерут. Две роты красноармейцев вытребовали, четыре пожарных дружины из Москвы, а комсомолец как сидел на сундуке, так и сидит.

К стихотворению Зинаиды Гиппиус 1919 года «А. Блоку» в качестве эпиграфа приводится легенда: «...На танцульке в Кронштадте сильно выпивший матрос, обиженный отказом барышни, сорвал икону Божьей Матери и принялся с нею выплясывать. Через час он умер. Легенда (или правда) наших дней».

В книге православного автора Сергея Нилуса «На берегу божьей реки» приводится история, датируемая 1909 годом:

На днях уехал приезжавший на богомолье в Оптину монах Вяземского монастыря и сказывал кое-кому из наших, что нынешней весной в одну из деревень Вяземского уезда прибыл к «вешнему Николе» на побывку фабричный одной из столичных фабрик, уроженец этой деревни. Николин день он справил по-фабричному и к вечеру допился до такого остервенения, что, вернувшись с гульбища под кров родительский, выхватил с божницы икону святителя и с криком: — Ну, ты, поворачивайся — пляши со мною! — пустился в пляс, обхватив икону обеими руками. Родные бросились его останавливать: не тут-то было! — удержать его уже не было никакой возможности. С ужасом смотрят несчастные родители на эту дикую пляску, а безумец все пляшет да пляшет. Пляшет час, пляшет два, пляшет третий: кружится, не останавливаясь, по горнице, видно, уже не в себе и не своею силою. Смекнули тут, что это уже не пляска, а Божья кара: бросились за священником... Пока бегали за священником, успела собраться толпа зрителей со всей деревни, а несчастный кощунник все продолжает плясать и кружиться. Пришел батюшка, стали в соседнем помещении служит молебен, и только после продолжительной и усиленной молитвы священника остановилась эта страшная пляска, и плясун рухнулся на пол, как мертвый.

Подобные толки — о наказании Николаем Угодником (реже Богородицей) плясунов и музыкантов за кощунство над иконой — фиксировались в Воронежской и Казанской губерниях еще в 1885 году.

Можно найти и более ранние примеры, увидеть укорененность этого сюжета в различных конфессиональных и региональных традициях: православной, где «танец в народном православии почти всегда связывается с женской пляской и рассматривается как безбожный и блудный», славянской или, шире, европейской.

Венгерские, шведские, немецкие, испанские, каталанские, португальские параллели находятся в указателе сюжетов фольклорных рассказов Х.-Й. Утера (№ 779 E*: Танцоры из Кольбека: танцующих во время мессы проклинает священник, с тех пор они должны вечно танцевать; танцуя они проваливаются в землю); указателе мотивов фольклорной прозы Стита Томпсона (C94.1.1: Проклятые танцоры: танцоры грубо относятся к святому (Иисусу), прокляты и должны танцевать до Судного дня); и в других источниках.

Тот же сюжет при желании можно вписать и в более широкий контекст (пляска Саломеи и голова Иоанна Предтечи). Важно другое: в определенные исторические периоды возникают социальные ситуации, способствующие появлению идеологического конфликта в области религиозной жизни. В эти моменты «спящий» сюжет актуализируется, аргументируя и определяя правильный порядок вещей в обществе.

Начиная с 1956 года, вследствие хрущевской антирелигиозной кампании, история о женщине, танцующей с иконой и наказанной за это, попадает в неинституциональный и официальный дискурс, устные и письменные формы которого способствуют закреплению этого сюжета в информационном пространстве.

В 2012 году бременская исследовательница Ульрике Хун предложила собственную интерпретацию причин возникновения легенды о «Стоянии Зои».

Эти причины связаны как с непростой религиозной ситуацией 1950-х годов, так и с локальным конфликтом: «...В феврале 1956 года патриарх и члены Священного синода ознакомились с письмом куйбышевского священника, в котором рассказывалось о сексуальных домогательствах одного иеромонаха в отношении кандидата в духовную семинарию, а также о попытках куйбышевского епископа замять это дело».

Говоря о зеркальной симметрии двух историй (святотатство, сексуально окрашенный грех с инвертированием персонажей — священник домогается юноши, девушка домогается святого посредством иконы), исследовательница подразумевает стремление церкви дважды экстернализировать грех:

«...Во-первых, как грех, совершенный женщиной, которая, во-вторых, не могла принадлежать к духовенству. Божья кара над грешницей восстанавливала справедливость на уровне легенды... Праведный, «невинный» молодой человек в легенде сливается с образом святого Николая, таким образом развеивается и связанная с гомосексуализмом тень, а скандал, соединенный с домогательством, сублимируется в осквернение иконы. В этом виде случившуюся историю можно было рассказывать в воцерковленной среде».

Доказать, как и опровергнуть эту точку зрения практически невозможно: схема с инверсией юноши и девушки, общим для обеих историй мотивом сексуального домогательства, слияние образа молодого человека с образом святого — семиотически стройная, но слишком общая. Подобный скрытый смысл при желании можно найти в любом фольклорном тексте.


Легализация чуда

Легенда об окаменевшей девушке, наказанной свыше за танцы с иконой, благодаря широчайшему распространению в православной литературе и в медиа входит в список самых известных чудес советского периода. Неудивительно, что и в постсоветское время она сохраняет популярность.

В 1992 году Антон Жоголев, тогда руководитель информационного агентства «Благовест», публикует подробное описание «стояния Зои Самарской», с воспоминаниями свидетелей события и выдержками из архивных материалов.

Так, через своего рода «конфессиональное» цензурирование, происходит стабилизация сюжета и его главных деталей: девушка чаще всего называется Зоей, религиозная мать горячо молится за богоотступницу дочь, упоминается письмо патриарху Алексию с просьбой молиться за девушку, приводится молитва иеромонаха Серафима, которому удалось вынуть икону Николая Чудотворца из рук окаменевшей девушки.

Текст многократно перепечатывается, попадает в сборники православных чудес XX века. В 2000 году выходит книга «Стояние Зои», а затем — и другие сборники («Стояние Зои» 2005, «Стояние Зои» 2010, «Чудеса в православии» 2011).

Дальнейшему распространению истории активно способствуют СМИ. Начиная с 1990-х годов журналисты пытаются разобраться в деталях куйбышевского события («Эксперт», «Комсомольская правда», «Русский репортер» и другие).

В 2000-х история о Зое визуализируется. В 2004 году был снят документальный фильм «Стояние Зои» (авторы В. Осипов, Д. Одерусов, Ю. Изъятский), а в 2009 году снимается и выходит в прокат мистическая драма «Чудо», посвященная этому сюжету (реж. А. Прошкин).

Тиражирование «стояния Зои» приводит к тому, что в околоцерковной литературе и СМИ чудо начинает рассматриваться не как слух или легенда, а как реальное событие, повествующее о чуде.

В ряду тех, кто вынул икону из рук девушки (старец, Святой Николай), появляются конкретные лица — священники, чья роль специально подчеркивается: они либо активные участники событий (отец Серафим), либо свидетели (приводятся воспоминания священника Виталий Калашников, протоиерея Андрей Андреевич Савин, в 1950-е годы секретарь Самарского епархиального управления, и других).

В Самаре в мае 2012 года был открыт памятник Николаю Чудотворцу. Бронзовая фигура святого под золоченым куполом поставлена в память о чудесном событии, получившем название «стояние Зои».

Таким образом происходит попытка легализовать легенду путем присвоения ей отдельных черт агиографического канона, а также через введение значимых для церковной и околоцерковной аудитории фигур. Сюжет детализируется, при всех медиавариациях стабилизируется, обретает статус православной легенды и становится одним из православных брендов Самары, который основан на «реальных исторических событиях».


Никита Петров,
заведующий лабораторией теоретической фольклористики ИОН ШАГИ РАНХиГС


Литература и источники

Белкина Л. В Самаре написана житийная икона Свт. Николая с клеймами, повествующими о чуде, известном в православном мире как «Стояние Зои» // Николай Чудотворец.

Буйских Ю.С. «Если есть этот Бог на свете, то пусть меня накажет…»: представление о Божьей каре в рассказах о поругании святынь в Украине // Мифологические модели и ритуальное поведение в советском и постсоветском пространстве: сб. статей. М., 2013. С. 200—210.

Варцегов Н. Танцуя с иконой, богохульница Зоя окаменела // Комсомольская правда, 1.11.2004.

Горбунова Л. Г. Легендарные рассказы в записях последних десятилетий (1970—1990-е годы) // Кабинет фольклора. Статьи, исследования и материалы / Под ред. В.К. Архангельской. Саратов, 2003. С. 43—59.

Дикарев М. Толки народа в 1895 г. // Этнографическое обозрение, 1896. № 1.

Дорофеев Н. О Боге, о чудесах и о нечистой твари // Безбожник у станка, 1925. № 7.

Кулагин В. Дикий случай // Волжская коммуна. № 20 (10897), 24 января 1956 г. С. 8.

Нилус С.А. На берегу Божьей реки. Сергиев Посад, 1916.

Рябинина О. «Каменная» Зоя // Аргументы и факты. 2006. 9 августа. С. 18.

Соколов-Митрич Д. Каменная Зоя. Как скромная работница трубного завода стала великой грешницей // Русский репортер, 26.12.2007, №30 (30).

Стояние Зои. Чудо святителя Николя в Самаре / Авторы-составители Антон Жоголев, Татьяна Трубина. Самара, 2000.

Стояние Зои: чудо святителя Николая в Самаре / Сост. А. Жоголев: Рязань, 2005.

Стояние Зои: чудо святителя Николая в Самаре / Сост. А. Жоголев: Рязань, 2010.

Хун У. Содом и гоморра в Куйбышеве // Неприкосновенный запас. М., 2012. № 6 (86).

Чудеса в православии / Авт.-сост. Владислав Артемов. М., 2011.

Шабалин Н. Русская Православная Церковь и Советское государство в середине сороковых – пятидесятые годы ХХ века. На материалах Кировской области. Киров, 2004.

Шепелева А. В Самаре в честь городской легенды открыли памятник Николаю Чудотворцу // Российская газета, 22.05.2012.

Allport, Gordon W. and Leo J. Postman. The Psychology of Rumor. New York, 1947.

Dandes A. Projection in Folklore: A Plea or Psychoanalytic Semiotics. Modern Language Notes No 91(6). Pp. 1500—1533.

Jauhiainen M. The Type and Motif Index of Finnish Belief Legends and memorates. Helsinki, 1998.

Oring E. Legendry and the Rhetoric of Truth in The Journal of American Folklore. Vol. 121. № 480 (Spring, 2008). Pp. 127—166.



Публикуемые в материале тексты хранятся в архивах Европейского университета в Санкт-Петербурге, Кабинета фольклора Академической гимназии СПбГУ, Лаборатории фольклористики РГГУ или цитируются по изданиям:

Буйских Ю.С. «Если есть этот Бог на свете, то пусть меня накажет…»: представление о Божьей каре в рассказах о поругании святынь в Украине // Мифологические модели и ритуальное поведение в советском и постсоветском пространстве: сб. статей. М., 2013. С. 200—210;

Рукописная религиозная проза Нижегородского края: Тексты и комментарии / сост. Ю. Шеваренкова. Нижний Новгород, 2008;

Фольклор старообрядцев Литвы. Тексты и исследования. Т. II. Народная мифология. Поверья. Бытовая магия / Издание подготовил Ю. Новиков. Вильнюс, 2009.

Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.