«Интеллектуалы древней Руси: Зарождение соблазна русского мессианизма»
Зачем составлялись летописи
Мнение редакции может не совпадать с мнением автора
В XI–XVI веках на Руси появились идеи, определившие будущее государственной идеологии и общественные настроения на многие столетия вперед. Их источниками были самые разные люди: от церковных иерархов и монахов-летописцев до купцов и князей. В книге «Интеллектуалы древней Руси: Зарождение соблазна русского мессианизма» («НЛО») историк Игорь Данилевский рассказывает о произведениях нескольких важных древнерусских авторов и о том, как они мыслили и создавали эти тексты. Книга вошла в длинный список премии «Просветитель» 2026 года. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом о туманных целях составления первых летописей.
Зачем писали первые летописи
К сожалению, ни один из летописцев не объяснил, зачем он взялся за свой труд. Поэтому цели, которые преследовали создатели первых летописей, были и остаются вопросом дискуссионным. А. А. Шахматов, а за ним М. Д. Приселков и другие исследователи полагают, что зарождение летописной традиции на Руси связано с учреждением Киевской митрополии. «Обычай византийской церковной администрации требовал при открытии новой кафедры, епископской или митрополичьей, составлять по этому случаю записку исторического характера о причинах, месте и лицах этого события для делопроизводства патриаршего синода в Константинополе», — писал М. Д. Приселков. Это, по его мнению, и стало поводом для создания «Древнейшего свода» 1037 года.
Близкие по сути догадки высказывались неоднократно. Например, Юрий Андреевич Кизилов считал, что «такие сочинения издавна было принято составлять в честь новых правителей и в „окольних“ странах, и на Руси. Необходимость в составлении таких „начал“ возрастала после каждой новой усобицы и преследовала вполне реальную цель: убедить окружающих в том, что победивший свою „братию“ претендент способен лучше других повести дело своего „мудрого“ предшественника». Соответственно, «Повесть временных лет» представляется то сугубо публицистическим произведением, написанным, что называется, на злобу дня (Арсений Николаевич Насонов, 1898–1965; Д. С. Лихачев; Я. С. Лурье и другие), то средневековой беллетристикой (Александр Сергеевич Орлов, 1938–2024; О. В. Творогов), то назидательной литературой (А. Н. Насонов; Д. С. Лихачев; Владимир Григорьевич Мирзоев, 1920–1980, и другие), то текстом, обусловленным «общечеловеческим стремлением к чистому знанию» (Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский, 1863–1919), который впоследствии будет систематически с удивительными упорством и настойчивостью «дописываться» — едва ли не по инерции. В лучшем случае дело сводится к тому, что, как полагал, например, историк древнерусской литературы Николай Каллиникович Гудзий (1887–1965), князья «усваивают <…> заботу о своевременном записывании событий», а это «свидетельствует об усиленном интересе русского человека к своему историческому прошлому, о его стремлении осмыслить настоящее путем сопоставления с минувшим». Поэтому летописцы якобы видели в своем труде «не удовлетворение исторической любознательности, а поучение современникам от прошлого». Причем за это «поучение» летописец мог рассчитывать на «осуществление своих заветных планов», весьма материальных по преимуществу, как считал М. Д. Приселков. Такое — вполне удовлетворительное, на первый взгляд, — объяснение не позволяет, однако, понять, зачем потребовалось продолжать этот свод и создавать на его базе все новые и новые летописные произведения.
На этот вопрос попытался ответить Д. С. Лихачев:
Очень много может дать исследование обстоятельств, при которых та или иная летопись начала составляться. Некоторые летописи возникли в связи с вокняжением того или иного князя, другие — в связи с учреждением епископства или архиепископства, третьи — в связи с присоединением какого-либо княжества или области, четвертые — в связи с построением соборных храмов и так далее. Все это наводит на мысль, что составление летописных сводов было моментом историко-юридическим; летописный свод, рассказывая о прошлом, закреплял какой-то важный этап настоящего. Что представляло собой это летописное закрепление настоящего, не совсем ясно. Оно было, по-видимому, не только явлением исторического сознания, но в какой-то мере юридического и художественного.
Д. С. Лихачева, видимо, не смущало, что при разнице в предполагаемых им поводах создания летописей все своды оказываются поразительно похожими друг на друга. Мало того, что бы ни послужило толчком к составлению новой летописи, каждая из них повторяет практически один и тот же исходный текст. Да и события, которые подлежали записи, оказываются удивительно однообразными.
Дело, очевидно, не в конкретных поводах, подтолкнувших к созданию того или иного летописного свода. Они, хоть и представляются на первый взгляд вероятными, не объясняют ни рассказов об отдаленных временах, связь которых с современными летописцам событиями неочевидна, ни ежегодного ведения записей (что противоречит публицистическим задачам), ни присутствия в них оценок событий и отдельных личностей, которые не совпадают с интересами князей, которые, как полагают многие, заказывали эти летописи.
К тому же признание политической «партийности» авторов и редакторов «Повести временных лет» и предшествующих ей сводов противоречит представлению о единстве, цельности этого произведения. Да и расхождения — порой радикальные — в оценках одного и того же деятеля, сохранявшиеся при последующей переписке или редактировании летописи, не находят в таком случае объяснения. Хотя именно фрагментарность и противоречивость летописного повествования, как полагал И. П. Еремин, — «ключ к пониманию и природы летописного человека».
Только поняв этого «летописного человека», мы сможем установить основную причину, породившую летописание как специфический жанр древнерусской литературы, однако цель, ради которой оно создавалось, пока во многом остается загадкой.
А для этого сначала необходимо выяснить один важный вопрос.
Подробнее читайте:
Данилевский, И. Интеллектуалы древней Руси: Зарождение соблазна русского мессианизма / Игорь Данилевский. — М.: Новое литературное обозрение, 2025. — 480 с.: ил. (Серия «Что такое Россия»).