Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям (Роспечать)

Альпина нон-фикшн

Научно-популярное издательство

«Черчилль и Оруэлл: Битва за свободу»

Наиболее плодотворные годы в жизни Джорджа Оруэлла (настоящее имя — Эрик Блэр) и Уинстона Черчилля пришлись на середину ХХ в. Они никогда не встречались лично и, тем не менее, взаимно восхищались друг другом. В книге «Черчилль и Оруэлл: Битва за свободу» (издательство «Альпина нон-фикшн»), переведенной на русский язык Натальей Колпаковой, писатель и журналист Томас Рикс обращает внимание на то, как оставаясь совершенно не похожими друг на друга людьми, Оруэлл и Черчилль общими усилиями оказали огромное влияние на идеологическое устройство послевоенного западного общества. N + 1 предлагает своим читателям ознакомиться с отрывком, в котором рассказывается о взглядах Черчилля и Оруэлла на классовые вопросы во время войны.


Черчилль, Оруэлл и классовая борьба в Британии

<..>

***

События битвы за Британию и последующего «Блица» имели классовые последствия, которые ощутили как Оруэлл, так и Черчилль. Бедняки непропорционально больше страдали от авианалетов 1940 г. Правительство Черчилля медленно реагировало на последствия бомбардировок для простых людей. Станции лондонского метрополитена не сразу были открыты для использования в качестве бомбоубежищ, отчасти из страха, что ищущие спасения люди будут мешать движению поездов и, возможно, откажутся выходить наружу. Фил Пиратин, коммунистический деятель из района Степни*, сильно пострадавшего от налетов, привел группу обитателей Ист-Энда к роскошному отелю «Савой» и потребовал впустить их в убежище в подвале. Прочитав об этом в газете, Черчилль спросил членов кабинета, почему не обеспечено укрытие на станциях подземки. «Меня стали уверять, что это крайне нежелательно», — вспоминал он. Черчилль с этим не согласился, и скоро на станциях метро были открыты бомбоубежища.

*Рабочий район в лондонском Ист-Энде. — Прим. пер.

Бомбардировки, длившиеся с осени 1940 г. до весны 1941 г., облагородили бедноту в восприятии британцев. «Сегодня рабочий класс на сто процентов состоит из героев, — писал Том Харриссон, антрополог, оценивавший литературу о «Блице» в разгар кампании. — В потоках безудержного восхищения забыты скромность, достоинство или верность истине».

Напротив, богачи оказались под подозрением, тем более что многие удрали из Лондона в свои загородные дома. «Дама в “роллс-ройсе” наносит моральному духу больший урон, чем армада бомбардировщиков Геринга», — утверждал Оруэлл. Бэзил Степлтон, летчик-ас, вспоминал, как «роллс-ройс», наехав на пожарный рукав, сорвал работу пожарных. Степлтон и его друзья остановили машину и «с помощью других людей отодвинули “роллс-ройс”».

Не только некоторые британцы с подозрением относились к аристократии. В Вашингтоне генерал Джордж К. Маршалл, начальник штаба Сухопутных войск США, в 1941 г. открыто признался американскому журналисту в своих опасениях, что соглашатели из высшего класса могут подорвать усилия военных, и американские войска, которые он пошлет в Британию для подготовки к вторжению в Европу, окажутся в ловушке. «Как сообщили мне в Госдепартаменте, есть вероятность, что британцы могут заключить перемирие с нацистами», — цитируются слова Маршалла в письменном отчете главы военной разведки.

Что тогда будет с моими наступательными боевыми силами? Я очень обеспокоен некоторыми рекомендациями, полученными из Государственного департамента. Судя по всему, проблема в том, что часть британского общественного мнения ставит мир выше обороны. Это люди, которым больше всех есть, что терять, традиционная правящая каста.

Черчилль старался убедить визитеров из Америки, что не потерпит примиренческих шагов в угоду Германии. Позже в том году он сказал конгрессмену, представлявшему угольщиков Пенсильвании, что «нация не проявляет ни единого признака слабости, и рабочий народ ни на миг не допустит ни малейшей слабости или нерешительности со стороны правящего класса».

Более того, не армия — вотчина джентльменов, не могущественный британский флот, а Королевские ВВС сыграли в 1940 г. главную роль. Авиация однозначно была родом войск для выходцев из среднего класса, пропахших авиакеросином и моторным маслом.

И Оруэлл, и Черчилль обратили внимание на простонародный характер британских ВВС и высказались по этому поводу. Оруэлл прокомментировал, что авиация «вряд ли вообще [входила]… в сферу влияния правящего класса».

Действительно, как отметил один историк, в то время боевых летчиков пренебрежительно воспринимали как «мотористов в форме», кем-то вроде безымянных людей, служивших шоферами у богачей. У Ивлина Во, всегда чуткого к классовым различиям, персонаж одного из романов, действие которого происходит во время Второй мировой войны, сетует, что высокопоставленному офицеру Королевских ВВС позволили вступить в элитный обеденный клуб. Этот промах был совершен, объясняет персонаж, потому что шла битва за Британию, «когда авиация какое-то время была почти уважаема… Дорогой мой, это кошмар для всех». Определенные аспекты классовой системы, однако, сохранялись и в Королевских ВВС. Как вспоминал пилот Хью Дандес, в некоторых «вспомогательных» подразделениях, сформированных из богатых и титулованных лондонцев, военных летчиков между собой называли «цветными войсками». Классовые различия проникали даже в кабины самолетов — офицеры пользовались привилегией летать на одной и той же машине, а пилоты-сержанты на той, что была свободна в данный момент.

Тем не менее Оруэлл был поражен тем, какими последствиями для британской классовой системы обернулась роль ВВС в предупреждении вторжения нацистов. «По причине, наряду с прочим, потребности в мощной авиации основы классовой системы были грубо нарушены», — писал он. Сразу по окончании битвы за Британию он писал в эссе «Лев и Единорог»: «Наследники Нельсона и Кромвеля не заседают в палате лордов. Они в полях и на улицах, на фабриках и в вооруженных силах, в пивной и в садике за пригородным коттеджем, и их до сих пор держит в подчинении поколение призраков».

Глядя на тот же вопрос с другой точки зрения, Черчилль делился с подчиненными озабоченностью, что аристократия сыграла незначительную роль в битве за Британию. Он обращал внимание на то, что Итон, Хэрроу и Уинчестер, где элита государства обучает своих сыновей, «потерпели практически полный провал» в обеспечении боевой авиации пилотами. Из трех тысяч летчиков, сражавшихся в битве за Британию, лишь около двухсот посещали Итон, Хэрроу и другие элитные школы — ничтожное число по сравнению с Первой мировой войной, на фронты которой один лишь Итон выставил 5768 военных, 1160 из которых были убиты и 1467 ранены. Черчилль писал: «Они уступили нижнему среднему классу», то есть сыновьям учителей, банковских клерков, лавочников и мелких служащих.

Говоря об этих «блистательных сыновьях» нижнего среднего класса, Черчилль заявил: «Они спасли нашу страну, они имеют право управлять ею». В этом смысле показательна фигура Маргарет Тэтчер, дочери бакалейщика из маленького городка, проучившегося в школе только до 13 лет. Будучи перспективным молодым политиком, она носила на лацкане серебряный значок с профилем Черчилля. Впервые пройдя в парламент в 1959 г., она на пять лет пересеклась там с доживающим свой век Черчиллем, подавшим в 1964 г. в отставку. Тэтчер стала премьер-министром в 1979 г., через 39 лет после битвы за Британию.

Тэтчер хорошо помнила Черчилля. Под ее руководством бункер Черчилля времен войны был отреставрирован и открыт для публики. Она разделяла и взгляды Черчилля на историю XX в. Во время визита в Чехословакию в качестве премьер-министра она извинилась за действия Невилла Чемберлена. «Мы подвели вас в 1938 г., когда разрушительная политика умиротворения позволила Гитлеру покончить с вашей независимостью, — обратилась она к федеральному собранию в Праге. — Черчилль поспешил разорвать Мюнхенское соглашение, но мы до сих пор вспоминаем это со стыдом».

Черчилль, чуткий к классовым отношениям в вооруженных силах, инструктировал генералов и адмиралов быть осмотрительными. Он сразу же призвал флотских командиров «особенно внимательно следить за тем, чтобы классовые предубеждения не примешивались к решениям» об отборе кадетов для обучения в Военно-морском колледже в Дартмуте, и пригрозил расследованием, «если не будут предоставлены убедительные основания выбора». Однако флотские чины противились этому распоряжению, поэтому Черчилль выполнил свое обещание и лично вмешивался в ситуацию, даже встречался с некоторыми кандидатами, успешно сдавшими вступительные экзамены, однако не принятыми в колледж. «Я видел трех кандидатов, — проинформировал он адмиралов. — Действительно, у А. легкий акцент кокни, а двое других — сыновья главного старшины и инженера торгового флота. Но само предназначение вступительных экзаменов заключается в том, чтобы открыть путь к службе способным людям, независимо от их классовой принадлежности или богатства». Придя к выводу, что была допущена несправедливость, он приказал зачислить трех кандидатов на офицерские курсы. Серьезные хлопоты для человека, пытающегося вести войну и предотвратить вторжение!

Он и поступал в соответствии со своей риторикой. На борту боевого корабля «Боадицея» Черчилль исчез с мостика, где собрались высшие офицерские чины и гражданские шишки. «На какое-то время мы совершенно его потеряли, — написал отцу служивший там лейтенант, — и наконец нашли на жилой палубе, где он сидел за общим столом, болтая с кочегарами».

На другом фронте классовой войны он месяцами препирался с британским военным истеблишментом из-за форменных знаков различия. Казалось бы, ерунда, но Черчилль чувствовал — и был прав, — что и этот вопрос коренится в классовой розни. Генералы заявили ему, что только именитые подразделения, где служила аристократия, получат особые наплечные знаки. Перед премьер-министром этот шаг обосновали экономическими соображениями — нехваткой шерсти для изготовления знаков или портных для того, чтобы их пришивать. Черчилль, проникшийся подозрениями и всегда стремящийся выяснить все детали, получил от министерства торговли информацию, что количество шерсти для изготовления значков для всех подразделений, включая «новые», где офицерами служили выходцы из среднего класса, относительно невелико — всего 76 500 из 7,2 млн метров ткани, расходовавшихся еженедельно. Генерал Брук, часто демонстрировавший косность ума, жаловался в дневнике: «Он ведет себя как ребенок и уже потратил много нашего времени».

Однако, как отметил специалист по вопросам стратегии Элиот Коэн, подобное вмешательство в мелочи отражало тонкое понимание Черчиллем особенностей военной специфики руководства. Речь шла о подъеме боевого духа армии, которая раз за разом терпела поражения, так что «вопрос об отличительных знаках и нашивках не был пустым». В военное время, как заметил Наполеон, люди готовы сражаться и порой умирать за кусок цветной ленты. «Я буду рад, — написал Черчилль гражданскому инспектору армии, — если вы также объясните мне, почему гвардейцы [элитное подразделение] должны в этом отношении находиться в особом положении. Было ли им дано особое разрешение и, если да, на каком основании? Мне представлялось, что армейские пехотные полки, особенно национальные, например валлийские или шотландские, были еще больше озабочены поддержкой боевого духа и проявлением индивидуальности, которые поддерживает обладание отличительными знаками». Это было не просто очередное проявление любви Черчилля к пышности и ярким цветам. Он понимал, что к офицерам из среднего класса и солдатам из класса рабочего, сражающимся на этой войне, нужно относиться с бóльшим уважением, чем раньше.


***

«Англия — самая одержимая в классовом отношении страна на белом свете, — пишет Оруэлл в «Льве и Единороге». — Это край снобизма и привилегий, где правят, по большей части, старые и глупые». Однако, осуждая правящий класс, далее в этом эссе он делает исключение для нового премьер-министра: «Пока правительство Черчилля в какой-то степени не положило этому конец, они с безошибочным чутьем постоянно ошибались с 1931 г.»

С учетом своих социалистических симпатий сам Оруэлл удивлялся, что одобрительно относился к Черчиллю на протяжении почти всей войны. «Существенно, что в минуты бедствий человеком, наиболее способным объединить нацию, оказался Черчилль, консерватор с аристократическими корнями», — писал он позднее в военные годы.

Опять-таки удивительно, что Черчилль разделял его взгляды на классовые проблемы. Оруэлл как-то назвал себя «тори-анархистом», тогда как Черчилль являлся анархичным тори, в 1904 г. отколовшимся от партии. И хотя он вернулся в нее в 1924 г., консерваторам по-прежнему было с ним некомфортно. Для них он никогда не был достаточно правым.

Классовые вопросы всегда, казалось, таились на заднем плане войны, выскакивая на поверхность в неожиданные моменты. Некоторых британцев не оставляли подозрения, что аристократии, в среде которой были широко распространены симпатии к фашизму, нельзя полностью доверять. Уильяма Джойса, пропагандиста на вещавшем на английском языке нацистском радио, в народе прозвали «лордом Хо-Хо», хотя он не относился к аристократии, более того, родился в нью-йоркском Бруклине.

Черчилль и Оруэлл с опаской относились к классам, к которым каждый из них принадлежал, видя в них часть проблемы. Оруэлл совершил этот разворот молодым офицером колониальной полиции в Бирме. Несмотря на учебу в Итоне, бóльшую часть сознательной жизни он ел, пил и одевался, как рабочий. Однажды, во время Второй мировой войны, он вернулся вечером домой и машинально съел миску вареных угрей, которых его жена приготовила для кошки, а кошку накормил картофельной запеканкой с мясом, оставленной для него. Его друзья и коллеги привыкли видеть его в мешковатых вельветовых штанах, заношенном твидовом пиджаке поверх темной фланелевой рубашки и в нечищеной обуви. «Я ни разу не видел его в костюме или, в любую погоду, в шляпе», — вспоминал один из них.

Черчилль проникся подозрениями к собственной среде несколько позже, разочарованный поведением правящего класса при восхождении Гитлера, а впоследствии тем, как проявили себя аристократы на военных постах, например многие генералы армии и особенно флотские командиры.

Насколько понимал Оруэлл, выходки Черчилля, отчуждавшие от него аристократов-тори, упрочивали его репутацию у других классов. «Для популярного лидера в Англии серьезный недостаток быть джентльменом, которым Черчилль… не является», — написал он в 1943 г. Черчилль считался выскочкой, сумасбродом, ренегатом, предавшим две партии, и, что, возможно, было хуже всего, наполовину американцем. Один критик Черчилля объявил его «наполовину чужим и полностью неприемлемым».

Когда в 1940 г. Галифакс и другие «старые умиротворители», как назвал их историк сэр Макс Гастингс , убеждали Черчилля задуматься о переговорах с Германией, премьер-министра поддержали члены кабинета от лейбористов Клемент Эттли и Артур Гринвуд. Черчилль помнил об этой поддержке, по крайней мере, до тех пор, пока не закончилась война в Европе и он снова, в ущерб себе, не свалился в узкопартийное интриганство.

Решительное неприятие Черчиллем любых мирных переговоров с Гитлером также могло содержать в себе классовый элемент. Все знали, что некоторые видные представители аристократии проявляли в отношении Гитлера мягкотелость, и абсолютистская риторика Черчилля, вероятно, содержала имплицитное обещание среднему и низшему классам и даже бедноте, что он предательства не допустит. Чарльз Перси Сноу , сын церковного органиста, вспоминал, как подбодрили его речи Черчилля в 1940 г.: «Он был аристократом, но готов был пустить по миру свое сословие и друзей и всех остальных тоже, если это цена спасения страны. Мы доверились ему в этом. Бедняки верили ему, когда его голос отчетливо звучал в трущобных районах летними вечерами 1940 г.»


***

Оба они, Оруэлл и Черчилль, могли быть удивительно прагматичными, даже безжалостными в своих суждениях в военной сфере. Этого следовало ожидать от Черчилля, но довольно неожиданно читать запись Оруэлла в дневнике за март 1941 г., что Англия по политическим причинам должна допустить голод в оккупированной Франции. «Верным способом действий было бы дождаться, пока Франция не окажется на грани голода и правительство Петена из-за этого не зашатается, и тогда поставить по-настоящему крупную партию продовольствия в обмен на существенную уступку, например передачу важных единиц французского флота. Любая такая политика сейчас, конечно, немыслима», — рассуждал он, делая вывод: «Люди не мучаются угрызениями совести, когда сражаются за то, во что верят».

Оруэлл надеялся, что дома богачей, бежавших из благополучных западных районов Лондона в загородные резиденции, будут реквизированы властями и отданы жителям Ист-Энда, оставшимся без крова из-за немецких бомбардировок, но с горечью признавал, что «богатые скоты все еще имеют достаточно влияния, чтобы это предотвратить». Это заставило его вернуться к мнению, что когда-нибудь бедняки восстанут против подобного отношения: «Когда видишь, как продолжают поступать богачи, когда ситуация явно переходит в революционную войну, невольно думаешь о Санкт-Петербурге 1916 г.» К весне 1941 г., однако, он стал пересматривать свои взгляды на перспективы революции в Англии. «Перечитывая начало этого дневника, — написал он 13 апреля, — я вижу, как опровергались мои политические прогнозы, тем не менее революционные изменения, которых я ждал, происходят, но очень медленно».

Опыт службы Оруэлла полицейским в Бирме и командиром отделения на гражданской войне в Испании сделал его проницательным аналитиком боевых действий, по крайней мере, на тактическом уровне, просматривавшемся сквозь пропагандистские сводки. В дневниковой записи от 22 апреля 1941 г. он скептически отозвался об оптимистических сообщениях о военном успехе британцев в Греции: «Больше всего меня беспокоит повторяющееся утверждение, что мы наносим противнику громадный урон, что немцы наступают сомкнутым строем и мы косим их пачками, и прочее, и прочее. То же самое говорилось во время битвы за Францию». Как и следовало ожидать, через два дня возглавляемые британцами силы союзников начали уходить из Греции, потеряв 12 тысяч человек, частью убитыми, но главным образом пленными, а также много танков и другой тяжелой техники.

В августе того же года Оруэлл верно предсказал: «Мы ведем долгую, смертельно изматывающую войну, на всем протяжении которой все будут становиться беднее». На этом он без объяснений прервал ведение дневника почти на шесть месяцев.


Подробнее читайте:
Рикс, Т. Черчилль и Оруэлл: Битва за свободу / Томас Рикс ; Пер. с англ. [Натальи Колпаковой] — М. : Альпина нон-фикшн, 2019. — 432 с.

Ранее в этом блоге

Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.