Доисторические феминитивы

Что такое грамматический род и откуда он взялся

Пожалуй, самый популярный сейчас вопрос про русский язык — нужны ли нам новые феминитивы (то есть слова типа авторка, блогерка) и если да, то какие: например, поэтка или все-таки поэтесса? Окончательный ответ дать невозможно: дело здесь в индивидуальных предпочтениях и в идеологии, но хочется разобраться в том, что же происходит с феминитивами с точки зрения структуры языка и его истории. Поэтому редакция N + 1 обратилась за разъяснениями к лингвисту и автору книги «Конструирование языков» Александру Пиперски. Публикуем первую часть его подробного ответа.

Он или она?

Мы настолько привыкли к тому, что в знакомых нам языках есть грамматический род, что совершенно не замечаем этого.

Грамматика русского языка требует от нас знать пол людей, о которых мы говорим, — по крайней мере для того, чтобы называть их местоимениями он и она. Так же устроены и многие другие языки:

  • английский язык: he и she;
  • немецкий язык: er и sie;
  • французский: il и elle;
  • исландский: hann и hún

Но, как ни удивительно, таких языков, которые различают род в местоимениях, всего 32 процента от общего количества; на карте из Всемирного атласа языковых структур они обозначены синими кружочками в противоположность белым (в выборку попал примерно каждый двадцатый язык из тех, что сейчас распространены на Земле).

Даже в Европе есть языки, где этого различия нет: например, по-турецки любой человек в 3-м лице (то есть не говорящий и не слушающий) называется o; по-фински — hän.

В языке рапануи (остров Пасхи) есть слово ia с тем же значением; в малагасийском языке (Мадагаскар) — izy (читается «ижь»).

Ряд этих примеров можно было бы продолжать долго: на карте насчитывается 257 белых кружочков. Это наводит на мысли в духе гипотезы лингвистической относительности: в какой степени тот факт, что в нашем языке различается род, влияет на наше восприятие мира?

Подумайте про какого-нибудь человека, которого вы недавно мельком видели на улице, — скорее всего, вы помните, какого этот человек пола, но вполне могли забыть цвет его волос или глаз. А запоминали ли бы мы информацию о поле так же хорошо, если бы в нашем языке не различался род?

А что, если бы в нашем языке рода не было, но зато людей с голубыми глазами надо было бы называть местоимением дум, людей с серыми глазами — местоимением кан, а людей с карими глазами — местоимением тол? Такие языки, правда, науке неизвестны, но как мысленный эксперимент сойдет.

Слово первого рода

Если грамматический род в языке все же есть, он обычно относится не только к местоимениям, но и к существительным, и проявляется в первую очередь в том, как с существительными согласуются другие слова.

Именно поэтому лингвисты обычно выделяют роды в языке, опираясь даже не на местоимения, а на наличие в языке так называемых согласовательных классов: множеств существительных, которые по-разному влияют на связанные с ними слова.

Возьмем, например, три немецких слова: Siegel ‘печать’, Kugel ‘шар’ и Zweifel ‘сомнение’ (читаются «зигель», «кугель» и «цвайфель» соответственно). Выглядят они довольно похоже — все три заканчиваются на -el, — но если мы захотим прибавить к ним указательное местоимение ‘этот’, то окажется, что оно выглядит неодинаково:

dieses Siegel ‘эта печать’ diese Kugel ‘этот шар’ dieser Zweifel ‘это сомнение’

В тот же класс, что Siegel, входят и другие немецкие слова: Essen ‘еда’, Tier ‘животное’, Mädchen ‘девочка’ и так далее; так же, как Kugel, ведут себя слова Stirn ‘лоб’, Milch ‘молоко’, Maus ‘мышь’ и другие; как Zweifel — например, Stern ‘звезда’, Dachs ‘барсук’, Mann ‘мужчина’:

dieses Essen
dieses Tier
dieses Mädchen
diese Stirn
diese Milch
diese Maus
dieser Stern
dieser Dachs
dieser Mann

При замене этих слов на местоимения различие тоже видно: Siegel заменяется на es, Kugel — на sie, Zweifel — на er.

Обратим внимание, что Kugel заменяется на местоимение, которое обозначает женщину, Zweifel — на местоимение, которое обозначает мужчину, а Siegel — на какое-то третье слово. Именно поэтому эти три согласовательных класса называются женским, мужским и средним родом.

Такая терминология возникла еще до нашей эры у древнегреческих грамматистов, хотя вполне можно было бы назвать согласовательные классы по-другому: например, по номерам — первый, второй и третий, буквами — альфа, бета и гамма или как угодно еще.

Может быть, беспокойство, которое окружает феминитивы, отчасти обусловлено этими названиями: когда мы говорим, что автор — слово мужского рода, а применяем его к женщине, это может вызвать протест; если бы мы говорили, что автор — слово второго согласовательного класса, протест наверняка был бы слабее.

Девочка среднего рода

Еще одно явление, которое может, но не обязано быть связано с родом, — это

внешний вид

слов и их

склонение

. Мы знаем, что по-русски слова женского рода обычно заканчиваются на

(

жена

,

трава

), слова мужского рода — на твердый согласный (

стол

,

дом

), а слова среднего рода — на

(

село

).

Но это не строго соответствует роду как согласовательному классу: например, слова кость и гость заканчиваются одинаково, а род у них при этом разный; слово мужчина заканчивается на , но относится к мужскому роду.

По-немецки связь еще более слабая: три примера, с которых мы начали, заканчивались на -el, но различны по роду. Правда, от рода все-таки зависит окончание родительного падежа, а еще с ним связан выбор формы множественного числа, так что какая-то связь между родом и склонением и в немецком языке есть.

В языках типа русского и немецкого грамматический род оказывается слабее всего связан со значением. Даже для названий людей четких правил нет: слово ребенок по-русски мужского рода, а слово деточка — женского, хотя и то и другое может обозначать и девочек, и мальчиков; Mädchen по-немецки среднего рода.

А что общего можно найти в таких значениях:

  • печать, еда, животное, девочка (по-немецки — все среднего рода);
  • шар, лоб, молоко, мышь (по-немецки — все женского рода);
  • сомнение, звезда, барсук, мужчина (по-немецки — все мужского рода)?

Да ничего, не говоря уже о том, что в другом языке группы могут быть совсем другие; по-русски, например, они таковы — но осмысленности не прибавляется:

  • животное, молоко, сомнение;
  • печать, еда, девочка, мышь, звезда;
  • шар, лоб, барсук, мужчина.

Такие слабые связи между родом и значением особенно характерны для Европы и Африки. В Азии, а особенно в Австралии и в Америке, связи обычно сильнее:

Итак, в некотором количестве языков мира (причем их даже меньше половины) все существительные делятся на классы, различия между которыми проявляются на согласующихся с ними словах — эти-то классы мы и называем родами.

В европейских языках согласовательные классы четко связаны с местоимениями, менее четко — с внешним видом слова и его склонением, и совсем слабо — со значением. Можно изобразить это примерно так:

От происхождения к профессии

Почему же мы все-таки обсуждаем феминитивы? Можно сказать, что их сторонники стремятся изменить соединительные линии на нашей схеме, сделав их более прочными — чтобы местоимения, согласовательные классы, внешний вид и склонение соответствовали друг другу.

К примеру, когда мы говорим про женщину Она хороший архитектор или Она ответственный автор, оказывается, что местоимения и значение здесь расходятся с внешним видом слов архитектор и автор и с их согласовательным классом.

Феминистическая реформа, которая стала активно внедряться в русский язык в 2010-е годы, заключается в том, чтобы называть мужчин словами мужского рода, а женщин — словами женского рода.

Примерно так в русском языке уже давно были устроены, например, названия народов и жителей стран и городов: про женщину невозможно сказать Она норвежец или Она берлинец, только Она норвежка или Она берлинка.

Однако в названиях профессий часто наблюдается несоответствие грамматического рода и значения: например, словами мужского рода режиссер или поэт называют как мужчину, так и женщину.

Почему же с этим надо бороться, вводя в обиход новые феминитивы? Основной аргумент сторонников реформы связан с уже упомянутой гипотезой лингвистической относительности: язык определяет то, как мы видим мир. Проверьте себя, решив такую задачу:

Мистер Смит едет в машине вместе со своим сыном Артуром. Их машина попадает в аварию, отец погибает на месте, а сына в тяжелом состоянии доставляют в ближайшую больницу. Взглянув на пострадавшего, дежурный хирург бледнеет и говорит: «Я не могу оперировать его. Ведь это же мой сын Артур!» Как вы это объясните?
Взято из русского перевода книги Р. Смаллиана «Как же называется эта книга?» (1981) с некоторыми изменениями.

Весьма вероятно, что вам не сразу пришло в голову объяснение, самое естественное в современном мире: хирург — мать Артура. Не может ли это быть связано с тем, что хирург — слово мужского рода, и не стоит ли на это повлиять?

Ответ на этот вопрос не так уж очевиден: в 2014 году было опубликовано исследование, которое показало, что ту же самую загадку по-английски успешно решают только 14 процентов опрошенных — и это при том, что английское слово surgeon с точки зрения грамматики может в равной мере заменяться на местоимение he и на местоимение she.

Вполне возможно, что здесь не язык влияет на восприятие мира, а просто работают наши стереотипы и представления о типичных мужских и женских профессиях: ведь большинство хирургов действительно мужчины.

Но, как бы то ни было, влияние языка на мышление в некоторых сферах все же проявляется (восприятие цветов, ориентация в пространстве и т. п.), так что и здесь полностью исключать ее нельзя.

Возможно, с целью достижения гендерного равноправия действительно стоит подвергнуть язык правке? И если да, то как именно надо это делать?

Феминитивы первой волны

Мы считаем гендерное равноправие достижением самого недавнего времени — и тем неожиданнее понимать, что самое радикальное и долгоиграющее вторжение феминитивов в язык произошло примерно 8000 лет назад.

Дело в том, что русский и другие привычные нам языки с тремя родами не всегда были такими, как сейчас. Да и вообще: 8000 лет назад еще не было русского, английского, немецкого, латыни, санскрита и греческого, а был их общий язык-предок, который называется праиндоевропейским языком.

И в этом языке родов было не три, а два; такое состояние сохранил хеттский язык, представитель вымершей языковой ветви, которая отделилась от индоевропейского первой. Эти два рода можно назвать общим и средним, или активным и инактивным классом.

К активному классу относились слова, обозначающие живых существ, активные части человеческого тела: рука, нога, зуб, — а также все, что мыслится как живое: ветер, гроза, судьба и так далее. Все остальные существительные — инактивные: одежда, ярмо, слово и так далее.

Однако затем начинает распространяться суффикс, который имеет значение ‘женщина’ и звучит как -eh2- или -h2- (запись h2 обозначает один из трех особых h-образных согласных, которые были в праиндоевропейском языке).

Это было слишком давно, так что мы не можем проследить все детали этого процесса, и ученые до сих пор спорят, откуда этот суффикс возник, но можно с уверенностью сказать, что когда слов с таким суффиксом стало много, он перенесся и на прилагательные, стоящие рядом с этими словами.

Именно так в праиндоевропейском языке и появился новый согласовательный класс: из общего рода выделился женский (вполне естественно, что часть общего рода, которая осталась после этого события, мы называем мужским родом).

Из этого -eh2-, собственно говоря, и произошло наше окончание в словах типа жена, сестра, трава и в прилагательных типа жива, молода. Все это не что иное как очень старые феминитивы.

Александр Пиперски
(Исследование выполнено при поддержке Российского научного фонда; автор сердечно благодарит Антона Кухто за замечания и правки)

Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.
Люди из разных языковых семей смогли понять друг друга по звукам

Представители разных языковых семей способны понимать значения слов, выраженных только звуками. Ученые сравнили процент верных ответов участников, владеющих разными языками, на аудиотест, в котором понятия обозначались звуками. В целом точность ответов равнялась 64,6 процентам и в большей степени различалась между носителями одного языка, чем между языковыми группами. Результат эксперимента доказывает, что звуки, наряду с жестами, лежат в основе возникновения всех языков. Исследование опубликовано в Scientific Reports.