«В тихих омутах: промышленное загрязнение и рождение российской экологической политики (1871–1931)»
Что об экологических проблемах думала церковь
Мнение редакции может не совпадать с мнением автора
В XIX веке в России полным ходом шла индустриализация, стремительно менявшая окружающую среду. Стоки фабрик и заводов, аварии при добыче и транспортировке нефти пагубно сказывались на чистоте воды в озерах и реках. Обществу и государству, впервые столкнувшимся с новым источником загрязнения, пришлось задуматься о влиянии промышленности на природную среду. В книге «В тихих омутах: промышленное загрязнение и рождение российской экологической политики (1871–1931)» («НЛО») историк Андрей Виноградов рассказывает, как конфликты вокруг отходов производств и нефтяных пятен привели к созданию новых правил и принципов борьбы с загрязнением. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом, посвященным взглядам церкви на взаимоотношения между человеком и природой.
Загрязнение и осквернение
В 1896 году газета «Московские ведомости» сообщала о печальном, но в то же время курьезном случае, произошедшем в селе Власьево Тверской губернии. В 1891 году мещанин Глухов построил там химический завод по производству «швейнфуртской зелени» — вещества, которое содержало в своем составе мышьяк и широко использовалось в те времена в текстильной промышленности в качестве красителя. Пару лет спустя ситуация в деревне стала напоминать предисловие к книге Рэйчел Карсон: там начали умирать не только овцы, которых водили к реке на водопой, но и люди — девять человек пали невольными жертвами промышленного прогресса. Вскрытие показало, что все они погибли от хронического отравления мышьяком. Тот же диагноз врачи поставили еще двум десяткам свидетелей по делу, которым удалось остаться в живых. Дело дошло до Тверского окружного суда, который признал заводовладельца Глухова виновным и приговорил его к… церковному покаянию. Виновнику было также предписано остановить работу завода и снести его за собственный счет, но покаяние в качестве расплаты за смерть девятерых и потерянное здоровье по меньшей мере двадцати неприятно удивило многих просвещенных современников.
В наши дни вынесенный Глухову приговор выглядит настолько несправедливым и нелогичным, что больше похож на попытку оградить виновника от законной ответственности, чем на реальное наказание. В действительности, однако, все было несколько сложнее. В европейских странах XIX столетия — и Россия не была здесь исключением — взаимоотношения между человеком и природой часто осмыслялись не в научных, а в библейских терминах, что переводило дебаты о загрязнении из области юриспруденции в область религиозной этики. Уильям Юарт Гладстон, британский премьер-министр, выступавший против загрязнения воздуха, аргументировал свою позицию так:
Господь создал этот мир приятным для жизни. Я не имею в виду, что Он хотел, чтобы в нем не было трудов и страданий, но Он сделал наши природные и физические условия благоприятными. Воздух, и солнце, и небо, и деревья, и трава, и реки — все это приятно, а мы их портим, уродуем и искажаем.
Аналогичным образом, с точки зрения тверских судей, преступление Глухова заключалось не в том, что он отравил людей: все произошло помимо его воли и по причинам, которые были не совсем понятны им самим. Он был виноват в том, что нарушил созданный Богом миропорядок, и заглаживать эту вину было целесообразно при помощи церкви.
В свою очередь, Русская православная церковь вполне охотно принимала на себя роль «пограничника» между «чистым» и «грязным», «праведным» и «греховным», имея собственные представления о том, что составляет загрязнение и как с ним следует бороться. Это вполне соответствовало функции, которую Мэри Дуглас приписывала любой религии, независимо от ее особенностей и происхождения. Православные священнослужители приглашались в комитеты общественного здравия наряду с врачами и чиновниками, участвовали в крестных ходах против холеры, занимались санитарным просвещением в проповедях — все это утверждало церковь в качестве важного деятеля, в том числе в сфере борьбы с промышленным загрязнением.
Защита «данного Богом», охраняемого Священным Писанием мирового уклада стала доминирующей темой во взаимоотношениях между Русской православной церковью и промышленностью Российской империи. Стремясь к сохранению традиционного, патриархального общественного порядка в свойственной западной христианской культуре дихотомии человека как «деспота» и «управляющего» природы, православная церковь придерживалась дискурса «управляющего», имеющего не только права, но и обязательства перед Господом за вверенное в человеческие руки богатство, которое нужно не расточать, но хранить и приумножать.
Закономерно, что такой подход часто вступал в конфликт с прогрессистским дискурсом, допускавшим (и нередко требовавшим) жертвы во имя национального промышленного роста, укрепления экономического могущества империи. Различие этих подходов ярко проявилось в заочной полемике между московским митрополитом Филаретом (Дроздовым) и писателем, князем Владимиром Федоровичем Одоевским, разразившейся в 1850-е годы в связи с началом геологических изысканий на Урале, Кавказе и в Сибири в поисках полезных ископаемых и угля для нужд российской промышленности. Митрополит выступил против таких исследований, но его позиция была связана не столько с возможными последствиями для природы, сколько с опасливым отношением к фабричной промышленности и науке как таковой. Критикуя труды российских геологов, он вопрошал: «Все высказанное будет ли уметь читатель согласить с первой главой Книги Бытия? Не впадет ли он в искушение увлечься учеными мечтами от исторической истины?». Обеспокоенный князь Одоевский поспешил заступиться за ученых в своем письме обер-прокурору Святейшего синода графу Александру Петровичу Толстому, приводя в пример Европу, где геология уже давно стала популярной наукой и работала на пользу государства: «Довольно уже Россия потерпела бед и убытков от страшного гонения на геологию, по милости которого у нас нет насущного хлеба, то есть каменного угля <…> тогда как все это гонение основано просто на незнании предмета». Очевидно, что дискуссия относительно промышленности на самом деле затрагивала глубокие и совершенно различные мировоззренческие позиции Одоевского и Филарета: она касалась не вопроса о необходимости каменного угля для российской экономики и не пользы геологической науки для промышленного роста, а беспокойства о последствиях научно-технического прогресса для православной культуры и основанного на ней российского общества. «Они слишком быстро поднимаются! — суммировал отношение старой аристократии к промышленникам польский писатель Владислав Реймонт устами одного из персонажей романа «Земля обетованная», впервые опубликованного на русском языке в 1903 году. — Дворянство бывало утешением для Господа Бога, но такие могут порадовать только черта».
Взгляды на промышленное загрязнение у церкви (и, следовательно, у значительной части населения Российской империи) в целом совпадали со взглядами на промышленный прогресс вообще. Проблема была не в том, что заводы и фабрики производили загрязнение, — они сами воспринимались как загрязнение в широком, общекультурном смысле этого слова. Вплоть до 1870-х годов в русском языке не существовало общепринятого аналога английского слова pollution, означавшего одновременно и материальное «загрязнение», и духовное «осквернение» (именно последнее составляет первоначальный смысл исходного латинского pollutio), но смысловая взаимосвязь между ними тем не менее существовала. Как церковь не могла быть «немного оскверненной», а грех — «частично совершенным», так и завод Глухова, казалось, не мог быть более или менее вредным: его нельзя было переоборудовать или конфисковать, можно было только снести. Корень зла заключался не в отдельных веществах, которые попадали в окружающую среду посредством завода, а в самом факте его существования.
Не допускавшее полутонов религиозное восприятие промышленного загрязнения вполне соответствовало раннему санитарному законодательству Российской империи, которое не предусматривало полумер и не устанавливало порядка привлечения экспертов к решению возникавших конфликтов. Однако прогрессировавшая интеграция промышленности в экономическую и культурную жизнь государства закономерно рождала спрос на онаучивание загрязнения, его трансформацию из метафизической угрозы всему сущему в проблему практического характера, которую можно изучить, сделать менее острой или вовсе устранить.
Онаучивание загрязнения происходило медленно, постепенно, с помощью тех концепций и теорий, которые были в распоряжении ученых в долгом XIX столетии. При этом само по себе промышленное загрязнение далеко не сразу стало отдельным предметом изучения — долгое время оно рассматривалось в рамках подходов, сформировавшихся в процессе борьбы с другими проблемами эпохи ранней индустриализации, прежде всего с эпидемическими болезнями. Тогда еще не всем было очевидно, что вред от токсичных отходов не может распространяться так же далеко и непредсказуемо, как эпидемические болезни, передаваясь от человека к человеку, а сами эпидемии нередко рассматривались как божья кара за человеческие прегрешения (которые могли быть связаны в том числе с нарушением традиционного сельского образа жизни и привычной для него среды).
Подробнее читайте:
Виноградов, А. В тихих омутах: промышленное загрязнение и рождение российской экологической политики (1871–1931) / Андрей Виноградов. — М.: Новое литературное обозрение, 2026. — 416 с.: ил. (Серия «Что такое Россия»).