Чем знаменит Гурий Никитин
В русской истории главное место нередко отводят борьбе с врагами и героическим подвигам. Картина в таком случае получается неполной: внимания достойны не только войны, и не все герои облачались в доспехи. В книге «Люди и города. Путеводитель по русскому Средневековью» («Individuum») писатель, поэт и журналист Иван Давыдов рассказывает о допетровской Руси и о людях — юродивых, паломниках, иконописцах и других — которые даже в самые темные времена находили силы противостоять жестокости и равнодушию. Книга вошла в короткий список премии «Просветитель» 2026 года. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом, посвященным Ярославлю и фрескам иконописца Гурия Никитина.
Лето, Ярославль, особая какая‑то истома, веранда кафе. Кафе здесь отличные — в городе и теперь умеют жить, хотя породу купцов-миллионщиков ХХ век повывел. Спутники мои, хлебосольные гостеприимцы, заводят спор о ярославском восстании. Почему‑то для них это важно. Под показным, ленивым даже чуть довольством прячется бунташность: помните — волхвы, ветошка?
Ход восстания довольно хорошо изучен. Готовил его Борис Савинков, ударной силой должны были стать (и стали) офицеры из подпольного Союза защиты родины и свободы. Савинков рассчитывал, что со стороны Архангельска повстанцев поддержат войска Антанты.
В ночь с 5 на 6 июля 1918 года группе заговорщиков во главе с полковником Александром Перхуровым удалось захватить оружейный склад. Поначалу восставшим сопутствовал успех: они стремительно, уже к утру 6 июля взяли под свой контроль весь центр города и все важные государственные учреждения. Без суда были казнены попавшие в плен большевистские начальники — комиссар Ярославского военного округа Давид Закгейм и председатель исполкома Семен Нахимсон (его имя до сих пор носит одна из центральных улиц города, бывшая Рождественская). После этого Перхуров специальным указом запретил бессудные расправы.
Красные опомнились довольно быстро: к городу стянули войска, его обстреливали из пушек и с бронепоездов, проводились даже авиационные бомбардировки. О том, насколько сильно пострадал тогда Ярославль, историки и теперь спорят. По некоторым оценкам, разрушено было до 75 процентов жилого фонда.
Жаль, Антанта не пришла, подкрепленья не прислали. Бóльшая часть повстанцев разбежалась, а те немногие, кто продолжал борьбу до последнего, 21 июля сдались. Почти все они были расстреляны.
Почему это важно для моих спутников? Здесь — оттого ли, что мы под присмотром старинных церквей с веселыми именами, — прошлое ближе, и старые споры утихать не хотят. Но я не думаю про споры их, я думаю про город. Мысли движутся прихотливо, путаются, мешают друг другу… Для меня ведь этот город — не обыденность; я всего лишь гость, многого не понимаю, но, возможно, могу разглядеть что‑то такое, что от привыкших, от вросших в него укрывается.
Вспоминаю сначала Яна Левина — удивительного местного энтузиаста, умевшего красоту замечать в вещах совсем обычных, умевшего с любовью описать старый канализационный люк или чудом выжившую табличку дореволюционного страхового общества… Он умер уже, но осталась книга, «Сто деталей Ярославля», как раз про такие вот мелочи. Потом — без всякой связи с предыдущим, церкви, их уютные имена… Никола Надеин, Никола Мокрый, Иоанн, что в Коровниках. И, конечно, Илья Пророк. Темнеют на главной площади могучие купола. Внутри холод и сырость. И божественный Гурий. Лучшая работа главного русского мастера фресок.
Тоже непростой человек, под стать своему веку, прозванному бунташным. Нет, со Стенькой Разиным корабли не жег, жизнь прожил вроде бы и тихую, но особое своеволие в нем было. Гурий Никитин Кинешемцев, родом костромич. Родился в 1620‑м или около того. Из бедных посадских и не из потомственных иконописцев. Где и как учился ремеслу — неведомо, но в 1653‑м он — еще не глава артели, пока на вторых ролях — расписывает московскую церковь Святой живоначальной Троицы в Никитниках.
Каменную церковь возводил вместо старой, деревянной, ярославский богатей, купец Григорий Никитников. Строил с размахом — ярославцы по-другому не умели. Церковь цела и сейчас, правда, попасть внутрь непросто — она на территории администрации президента, словно бы в плену у важных чиновников, которых день и ночь охраняют от подданных надежные стражи. Но прорваться все‑таки можно — и прорваться стоит.
Работами руководили царские иконописцы, попавшие уже под очарование западной премудрости. Разрабатывая программу росписей, ориентировались на гравюры голландца Питера ван дер Борхта. Но, как было уже сказано, речь не о копировании, речь об освоении. Чужая хитрость и собственная традиция здесь примиряются, русский XVII век не сдается Европе, он ищет свою дорогу. Цвета — холодные, строгие (да и время их чуть приглушило, конечно). Но ритм завораживает зрителя, росписи купола заставляют голову кружиться, и кажется, что фигуры на стенах тоже кружатся в торжественном танце. Ледяной, обжигающий вихрь захватывает человека и не хочет выпускать, и не даст уже себя забыть.
Гурия оценили. Через несколько лет он расписывал (снова под присмотром царских изографов) Архангельский собор в Кремле — усыпальницу российских государей. Дальше — уже собственная артель и работы, подарившие посадскому человеку из Костромы бессмертие. Савва, игумен Данилова монастыря в Переславле-Залесском, нанял Никитина сотоварищи расписывать Троицкий собор обители. И мастер показал, чему в Москве научился.
Опять перед нами тончайший сплав древнего канона и модных западных веяний: Гурий опирался на гравюры из голландской Библии Пискатора (как и многие другие иконописцы его времени; пожалуй, эта книга была одним из важнейших источников вдохновения для тогдашних русских мастеров). Ошеломляет композиция Западной стены собора — конец света, Страшный суд, сцены из Откровения. Этот набор сюжетов, картины катастрофы, обжигающие образы Апокалипсиса, — станет для Никитина чем‑то вроде фирменного знака. До конца жизни он будет искать безупречное решение темы, за которую впервые взялся в Переславле.
И вот еще что важно: не избегая, конечно, эмоций, он бежит истерики. С репортерской почти беспристрастностью фиксирует и то, что было, и то, что будет. То, чем все кончится. Он ведь точно знает, чем все кончится. Эта отстраненность, спокойная и мудрая холодность ощутима во всех, пожалуй, больших работах Гурия Никитина — и в родной Костроме, и в Суздале, и в державной Москве (есть даже версия, что он до самого Тобольска добирался в своих странствиях, но это не вполне достоверно). Исключение одно — храм Ильи Пророка в Ярославле.
Огромную, несколько даже вычурную, что ли, церковь, с высоченной колокольней, с шатровым Ризоположенским приделом возвели на средства купцов Скрипиных, чьи предки, возможно, бежали когда‑то из Великого Новгорода. Скрипины торговали пушниной — главным русским экспортным товаром. Денег на святое дело не жалели, потому и пригласили расписывать храм Гурия Никитина. Тогда его первенства никто уже не оспаривал — он стал знаменитейшим на Руси стенописцем.
И вот здесь — место, наверное, роль свою сыграло — Гурий создал из росписей настоящий праздник. Краски безумствуют, синева велит провалиться в небо, фигуры — живые. Посмотрите на знаменитую сцену «Жнецы». Мастер иллюстрирует деяния пророка Елисея, но разве об этом мы в первую очередь думаем? Мы видим крестьян, занятых тяжелой и радостной работой: ведь для обыкновенного человека земли богатый урожай — радость. Простая, понятная, посюсторонняя радость. Священный сюжет только усиливает ощущение торжества: вообще‑то это «Смерть сына сонамитянки», мертвый мальчик на руках у матери — тут же, в правом углу композиции. Но верным ведомо, что пророк воскресит ребенка, жизнь окажется сильнее, чем смерть.
Ветошка, да, ветошка.
Найдите на стене одного из приделов собачку, которая весело скачет среди героев библейской истории. Или среди горожан, пришедших поглазеть на работу прославленного художника. Так же вот, как мы теперь глазеем. Словно бы и нет границы между этим миром и тем, между миром жизни и миром фрески.
Сюда же — анекдот из времен более поздних: в 1901 году затеяли реставрацию росписей. Руководил процессом Иван Шляков, большой знаток древностей и соратник Андрея Титова, того самого, который спас от гибели Кремль в Ростове Великом. Характер у Шлякова был непростой, и чем‑то он обидел артельщиков-иконописцев. И они отомстили: когда ярославцы пришли посмотреть на обновленный храм, то обнаружили, что у сатаны на паперти — лицо Шлякова. Этого, мы, впрочем, уже не увидим — позже советские реставраторы убрали неуместные поновления. Теперь у князя тьмы, который скачет верхом на чудовищном звере и держит на коленях маленького Иуду, вместо лица невнятный блин.
А вот Шляков, говорят, получился тогда как живой. Все живое в этом соборе.
Ни семьи, ни потомков у Гурия Никитина не было, ничего, кроме ослепительных фресок, от него не осталось. И что сам он думал о своей работе, мы тоже не знаем: теоретических сочинений Гурий не писал. В отличие от своего великого современника — главного среди царских иконописцев, мастера, определившего стиль Оружейной палаты на несколько десятилетий, Симона Ушакова.
Кстати, они ведь были знакомы. Симон вроде бы даже предлагал Гурию осесть в Москве, но тот, благоразумно принимая царские кормовые деньги, от лестного предложения все же отказался.
Подробнее читайте:
Давыдов, Иван. Люди и города. Путеводитель по русскому Средневековью / Иван Давыдов. — М.: Individuum, Эксмо, 2025. — 376 с.