Рассказываем о книжных новинках августа
Жизнь все время говорит с нами на языках, которые приходится расшифровывать. Иногда это генетический код, иногда запах, случайная оговорка или удобный исторический миф, переживший собственную эпоху. В этой подборке — пять книг о скрытых системах знаков: о том, как клетка хранит прошлое, память возвращается через запах, ложь выдает себя в речи, мозг незаметно достраивает и искажает реальность, а империи переписывают историю под видом торговли и прогресса.
Константин Северинов. Тайный язык жизни. Диалог с ученым о генах, геномах и наследственности. М.: Бомбора, 2026.
Новая книга молекулярного биолога Константина Северинова начинается почти там же, где в прошлой книжной подборке заканчивался Коэн с его «Камнем» — с вопроса о том, что считать живым. Только здесь это вопрос не философии материи, а биологии: клеток, наследственности и генома.
Сперва автор напоминает читателю об основах, знакомых еще со школы: клетка, ДНК, деление. Северинов объясняет коротко и не занудно. Но эта простота быстро заканчивается, и разговор переходит к вещам посерьезнее: тайнам генома человека, пределам секвенирования, эволюционным парадоксам.
Разбирая материальные основы наследственности, автор возвращается к одной из главных идей клеточной биологии — непрерывной цепи преемственности, тянущейся через миллиарды лет эволюции. В XIX веке немецкий биолог Рудольф Вирхов, много лет наблюдая за клетками в микроскоп, сформулировал принцип, ставший одним из оснований современной биологии: «Omnis cellula e cellula» — всякая клетка происходит из клетки. Из этого следует и главная мысль книги: жизнь существует как непрерывная цепь преемственности. Каждая новая клетка получает от предыдущей не только вещество, из которого она построена, но и наследственную информацию.
И если задуматься об этой цепи всерьез, родство перестает быть чем-то абстрактным: мы связаны не только со своими предками, но и с динозаврами, бактериями, древнейшими формами жизни. И тогда родство с камнем, о котором писал Коэн, это уже не философская провокация, а вопрос общего происхождения мира.
Федерико Куксо. Одорама: культурная история запахов. Перевод с испанского Инны Новосадской. М.: Альпина нон-фикшн, 2026
Если бы мы могли вообразить себе ольфакторный мир Средневековья или хотя бы более близкого к нам XIX века, мы бы, вероятно, захотели стать путешественниками во времени куда сильнее. Научный журналист Федерико Куксо возвращает внимание к чувству, которое европейская культура долго держала в тени зрения и слуха, из-за чего мы почти ничего не знаем о запахах былых эпох. Обоняние считается слишком телесным, плохо поддающимся языку. При этом запахи действуют быстро и часто держат прошлое точнее, чем сознательные усилия его вспомнить.
Куксо пишет историю цивилизации через воздух, которым дышали люди. В Древнем Египте дым благовоний означал присутствие богов, хотя за стенами храмов он смешивался с дымом печей, топившихся навозом и отходами. В Версале врачи не советовали Людовику XIV пользоваться ванной, при этом двор окружал себя облаками парфюма, а Мария Антуанетта даже во время бегства из революционного Парижа не пожелала расстаться с несессером, набитым лавандовой водой, парфюмерным уксусом и ароматическими саше. Позже страх дурного запаха стал уже вопросом медицины и городской политики: считалось, что болезни разносят миазмы, а Лавуазье после инспекции двух парижских тюрем решил избавиться от зловония радикально — снести сами здания. Так история запахов у Куксо постепенно оказывается историей религии, медицины, классовых различий, устройства городов и нашей многовековой войны с собственным телом.
Отдельно Куксо рассказывает о том, как странно современное общество обращается с запахами: с одной стороны, нас окружают ароматы — парфюмы, отдушки, кондиционеры для белья, запах кофеен, косметики, бытовой химии; с другой — естественный запах тела все чаще считается неудачей, почти неприличием. Запах никуда не девается, но его стараются дисциплинировать, замаскировать или привести к норме. Таким образом, высокая ольфакторная культура и собственная философия запаха в человеческой цивилизации, можно сказать, до сих пор не сложились. Запах не стал общим местом культуры, понятным каждому предметом разговора. И одна из главных причин — сравнительно скромное место, которое ольфакторная культура занимает среди других культурных практик.
Мы плохо умеем говорить о запахах и быстро сбиваемся на сравнения, но сразу узнаем запах детства, больницы, старого дома или человека, которого давно нет рядом. Там, где не справляется язык, справляется память — хотя и она такая же эфемерная, как запах цветов на ветру.
Запахи почти не оставляют прямых следов. Археолог найдет сосуд и ткань, но крайне редко сам запах, поэтому историкам приходится восстанавливать прошлое по косвенным признакам: рецептам, медицинским трактатам, литературным описаниям, религиозным текстам, санитарным отчетам. История запахов получается детективной. Она пытается вернуть то, что исчезло первым, хотя когда-то определяло повседневную жизнь сильнее многих видимых вещей.
Пруст различал память, которую вызывают усилием, и ту, что срабатывает сама, минуя волю, — и именно вторую чаще всего запускает запах. «Одорама» прослеживает культурную историю этого непроизвольного механизма: обоняние не хранит архив, к которому можно обратиться по желанию, оно либо возвращает прошлое целиком, либо молчит.
С фрагментом этой книги можно ознакомиться по ссылке.
Кирсти Кинг. Язык лжи: как распознать обман. Перевод с английского Кирилла Савушкина. М.: Альпина нон-фикшн, 2026
Судебный лингвист Кирсти Кинг переключает наше внимание на другую систему сигналов: слова, паузы, грамматику и те мелочи, которые человек выдает, даже очень стараясь ничего не выдать. Речь, по мысли Кинг, сообщает о нас больше, чем нам хотелось бы думать, и лжеца в принципе можно поймать буквально на слове.
Ее книга при этом не похожа на привычную популярную литературу о «языке тела». Кинг довольно решительно отодвигает в сторону советы про взгляд, жесты и позу. Расхожее убеждение, что лжец избегает зрительного контакта, она называет ненадежным: люди, которые врут, вполне способны смотреть собеседнику в глаза. Ее интересует не то, куда человек смотрит, а как он говорит. Какие слова выбирает, какие местоимения пропускает, где путается, где делает паузу, где меняет дистанцию между собой и тем, о ком говорит.
Когда человек обманывает, ему нужно одновременно скрывать правду, строить убедительную ложь, следить за реакцией собеседника, контролировать себя и помнить, что уже было сказано. Эта лишняя работа мозга проступает в речи — вранье оставляет технические следы.
Кинг больше двадцати лет занимается исследованиями и преподаванием лингвистики, а в работе с обманом опирается на судебную лингвистическую экспертизу, конверсационный анализ и прагматику — то есть на язык в конкретном действии и конкретной социальной ситуации. Книга «Язык лжи» устроена как практическая оптика: сначала слова, потом грамматика и структура, затем голос, тембр и паузы, а в финале — подготовка читателя к тому, чтобы обращать внимание не только на содержание реплик собеседника, но и на то, как они произносятся.
Одно из любопытных наблюдений книги касается дистанцирующего языка: лжец может не называть близкого человека по имени, избегать слов родства, говорить о себе в третьем лице или выбирать формулировки, которые будто отодвигают его от случившегося. Другое наблюдение — про сенсорные детали: правдивое воспоминание обычно держится на том, что человек видел, слышал, чувствовал, обонял, а вымышленный рассказ на эти ощущения беднее и больше похож на пересказ мысли, а не пережитого опыта.
Особенно хорошо этот принцип иллюстрирует история американского комика Стива Раннаццизи, который годами рассказывал, что 11 сентября находился на 54-м этаже Южной башни Всемирного торгового центра и чудом успел выбраться перед ударом второго самолета. Эта история стала частью его биографии: пережитая катастрофа якобы заставила мужчину бросить банковскую карьеру и заняться комедией. Только в 2015 году выяснилось, что в башнях он никогда не работал. Кинг обращает внимание на деталь, которая могла выдать ложь и раньше: в его рассказах почти полностью отсутствовали запахи, звуки и телесные ощущения. Ни гари, ни дыма, ни криков — только абстрактное «нас расшвыряло». Настоящие воспоминания о катастрофах обычно переполнены сенсорными деталями, которые здесь отсутствовали полностью.
Человек может пытаться управлять собой, своим образом, своей версией событий, но речь все равно живет не только волей говорящего. В ней остаются страх, напряжение, дистанция, попытка спрятаться и случайная правда. Иногда искать скрытые сокровища в такой речи даже интереснее, чем узнать правду. Вооружившись этим знанием, в следующий раз, слушая политика с экрана, мы будем слышать не только то, что он говорит, но и то, как он это делает — где спотыкается, что обходит стороной и куда прячет случайную правду.
С фрагментом этой книги можно ознакомиться по ссылке.
Хорди Ками, Луис Мартинес. Фокусы мозга: как нейронаука объясняет иллюзии восприятия. Перевод с испанского Натальи Луговой. М.: Альпина нон-фикшн, 2026
После книги Кирсти Кинг хочется задуматься о том, а можем ли мы себе доверять и насколько вообще надежен человеческий мозг, который мы пытаемся обмануть или убедить. Этим вопросам посвятили книгу нейробиологи Хорди Ками и Луис Мартинес. Их главный герой — фокусник, то есть человек, который не просто знает, что наше восприятие несовершенно, но столетиями учился превращать его несовершенство в профессию. Авторы предлагают смотреть на иллюзионизм как на великую и тайную экспериментальную лабораторию: задолго до нейробиологов фокусники опытным путем выяснили, куда человек смотрит, чего не замечает, что забывает и насколько легко принимает навязанный выбор за собственный.
Кого-то обрадует, а кого-то расстроит главная мысль книги: никакой полной картины мира у нас перед глазами нет и быть не может. Мозг получает обрывочные данные, сверяет их с прошлым опытом и ежесекундно достраивает наиболее вероятную версию происходящего. Когда птица на мгновение скрывается за деревом, мы уверены, что из-за ствола вылетела та же самая птица, хотя непосредственно этого не наблюдали. Эта экономия — эволюционно выработанный навык. Чем же большей частью занимается фокусник? Просто создает редкий случай, когда самая правдоподобная догадка оказывается неправильной. Его задача не обязательно состоит в том, чтобы двигаться быстрее глаза. Порой достаточно рассчитать, какую версию события мозг зрителя достроит самостоятельно.
Еще хуже обстоят дела с вниманием. Мы охотно верим, что если внимательно наблюдали за происходящим, то ничего не упустили из виду, хотя мозг постоянно отбрасывает большую часть поступающей информации. Ками и Мартинес вспоминают классические эксперименты с «невидимой гориллой» и слепотой к изменениям: стоит дать человеку конкретную задачу, и все, что не касается ее напрямую — даже нечто, что, казалось бы, трудно не заметить, — избегает его внимания. Фокусники пользуются этим постоянно — иногда прячут манипуляцию в быстром движении, а иногда, напротив, делают ее настолько неторопливой и естественной, что зритель не воспринимает происходящее как изменение, заслуживающее внимания. Аргентинский иллюзионист Рене Лаванд даже превратил такую медлительность в собственную технику и назвал один из знаменитых номеров «Медленнее не бывает».
Но фокусник работает не только со зрением. Например, интересен такой трюк, как «форсирование»: зрителю предлагают свободно выбрать карту, число или вариант ответа, хотя выбор уже незаметно направлен. Одну карту можно показать на долю секунды дольше остальных — и человек с большой вероятностью назовет именно ее, оставаясь уверенным, что решение принял самостоятельно. Можно ускорить момент выбора, сузить набор вариантов или сформулировать вопрос определенным образом. Эта логика оказывается далеко не цирковой: авторы приводят исследование, где одна и та же вероятность послеоперационного исхода резко меняла решения пациентов в зависимости от того, говорили им о 90 процентах выживаемости или о 10 процентах смертности. Реальность одна, но способ ее предъявления уже становится частью решения.
Не слишком надежным свидетелем оказывается и память. Название одной из глав сформулировано почти как предупреждение: «Вспомнить — значит построить заново». Воспоминание не лежит в мозге готовой записью, которую можно в любой момент достать без изменений. При каждом обращении оно реконструируется, вбирая контекст, ожидания и позднейшую информацию. Поэтому иллюзионист работает не только с тем, что зритель видит во время номера, но и с тем, что тот якобы увидел: после форсированного выбора фокусник может дополнительно подчеркнуть его «свободу», помогая закрепить именно такую версию события. Таким образом «Фокусы мозга» особенно интересно продолжают разговор «Языка лжи»: проблема не только в том, что другой человек способен сообщить нам неправду, но и в том, что сознание способно само изготовить убедительную версию произошедшего.
И здесь книга неожиданно выводит разговор из лаборатории в большую историю. В 1856 году французские колониальные власти отправили знаменитого иллюзиониста Жана Эжена Робер-Удена в Алжир: его представления должны были ослабить влияние местных религиозных лидеров и продемонстрировать, что французская «магия» сильнее. В одном из номеров обычный на вид ящик становился неподъемным благодаря скрытому электромагниту. Это почти идеальный переход к следующей книге — уже не о фокуснике и отдельном зрителе, а о государствах, торговле и исторических мифах. Потому что механизм остается узнаваемым: тот, кто контролирует контекст, набор доступных объяснений и внимание аудитории, получает возможность управлять тем, какую реальность она сочтет наиболее убедительной.
Майкл Пемброк. Шелк. Серебро. Порох. Торговля с китаем, которая изменила историю. Перевод с английского Евгения Поникарова. М.: КоЛибри, 2026
У историка Майкла Пемброка ложь становится не частной, а исторической: она служит языком империй и веками живет в виде удобного мифа. Здесь точно работает эпиграф Кеннеди о том, что главным врагом истины часто оказывается не прямая ложь, а устойчивый и убедительный миф.
Пемброк показывает, как такой миф складывается сначала из восхищения и непонимания, а затем постепенно перерастает в желание присвоить то, что прежде казалось чудом. Сначала Европа смотрит на Китай с изумлением: шелк, фарфор и чай входят в западную моду и культуру как почти магические вещи, технологии производства которых долго остаются недоступными. Но эта завороженность быстро оборачивается раздражением: Запад хочет не только покупать, но и контролировать источник желаемого.
Торговля здесь работает как система, которая не сразу действует заметно. Шелк, фарфор и чай оказываются рычагами мировой истории: серебро столетиями течет в Китай, истощая западные запасы, пока в XIX веке Британия не разворачивает поток в обратную сторону через промышленное производство опиума в Индии и незаконную торговлю им в Кантоне.
В русском названии книги вместо опиума стоит «порох» — редакционное примечание объясняет, что так название отсылает к опиумным войнам и насильственному «открытию Китая» с помощью оружия. Пемброк пишет историю того, как восхищение чужой культурой может сосуществовать с грабежом, контрабандой, вторжением и уничтожением культурного наследия.
Западная торговля с Китаем долго рассказывала о себе языком прогресса, обмена и открытия, но за этим словарем проступает другое: военное давление, выкачивание ресурсов, насильственное навязывание правил и неспособность увидеть в Китае равного исторического субъекта. Пемброк отдельно пишет, что западное незнание китайской культуры, географии и истории ведет к невозможности найти общий язык, а затем — к отсутствию эмпатии и предубеждениям.
Именно из этой западной тревоги перед «проснувшимся» Китаем и вырос расистский миф о «желтой угрозе»: в газетах, романах, детских альманахах и массовой культуре начала XX века множились фантазии о китайском вторжении, мировом господстве и мести за прежние унижения. Джек Лондон писал об угрозе западному миру со стороны «четырехсот миллионов желтых людей», и этот страх, как показывает Пемброк, до конца так и не исчез. Читать эту книгу сегодня — значит смотреть не только в прошлое торговли, войн и империй, но и в происхождение тех политических страхов, которыми Запад до сих пор объясняет себе Китай.