НЛО

Книжное издательство

«Чахотка: другая история немецкого общества»

Вплоть до XX века туберкулез легких, тогда более известный как чахотка, был смертным приговором. Одно время болезнь считали аристократическим признаком тонкой душевной организации, а впоследствии больных чахоткой, напротив, презирали и даже преследовали. То или иное отношение к болезни многое говорит об устройстве общества и доминирующих взглядах на человеческую жизнь. В книге «Чахотка: другая история немецкого общества» (издательство «НЛО»), переведенной на русский язык Анной Кукес, историк Ульрике Мозер на примере немецкого общества демонстрирует, как из «возвышенной» болезни чахотка превратилась в болезнь пролетариата, а затем — в стигму, обрекающую больного на насильственную смерть. N + 1 предлагает своим читателям ознакомиться с отрывком, посвященным критике народных больниц, отказывавшихся лечить пациентов с тяжелой формой туберкулеза и вместо этого бравших на себя воспитательную функцию, а также дисциплине кашля и отхаркивания.


Критика лечебниц

В начале XX века народные клиники столкнулись с резкой критикой со стороны представителей самых прогрессивных медицинских дисциплин — бактериологии, социальной гигиены и хирургии. Бактериологам вроде Роберта Коха общественные клиники казались излишними, для них борьба против чахотки означала борьбу против ее возбудителя. Медик Георг Корнет, изучавший пути заражения туберкулезом, упрекал лечебницы в неэффективности: «Бороться с туберкулезом с помощью здравниц — всё равно что бороться с голодом, раздавая икру и устриц, а не хлеб и сало».

Как и санатории, больницы лечат только легкие случаи, иногда даже не столько больных, сколько лишь пациентов с подозрением на чахотку или вовсе уже выздоравливающих, чью трудоспособность можно восстановить быстрее всего. Такие пациенты, конечно, улучшали статистику успешной работы больниц. Больных, на которых не действовала терапия, направляли домой либо сразу, либо в течение первых недель. Выписывали даже беременных женщин, если, по мнению врача, беременность могла негативно повлиять на ход болезни. Один врач писал: «Самая ужасная часть нашей больничной деятельности в том, чтобы отсылать домой бедных, тяжелобольных людей». По крайней мере, больные точно знали, что у них открытая форма туберкулеза и жить им осталось недолго. Если врач не принял в больницу — считай, смертный приговор.

Критики упрекали больницы в том, что лечить берутся лишь легкие случаи, а запущенных и заразных оставляют умирать в кругу семьи, распространяя инфекцию среди родных и близких. Бактериологи требовали не только лечить легких больных, но и изолировать тяжелых, чтобы не распространять заразу. Иммунолог Эмиль фон Беринг в 1903 году ратовал за то, «чтобы кашляющих туберкулезников изолировали от здоровых еще людей и помещали в карантин».

Наиболее резким критиком народных больниц был Альфред Гротьян, один из первых социальных гигиенистов своего времени, впоследствии представитель комитета по здравоохранению социал-демократической партии в Рейхстаге. Больницы не выполняют своего предназначения — эффективно бороться против туберкулеза. Гротьян считал лечебницы «пропагандой и очковтирательством». Вместе с Кохом и Берингом Гротьян даже настаивал на принудительной изоляции тяжелых заразных туберкулезных больных. Критики были слишком авторитетны, и лечебницы не могли просто проигнорировать их упреки, но не могли и предъявить очевидных доказательств своей успешной деятельности.

Больницы отреагировали тем, что на первое место поставили не клиническую функцию, а социально-экономическую миссию и «относительное выздоровление» и «улучшение». Как только пациент мог считаться относительно выздоровевшим, этот диагноз становился поводом к выписке, которая значила только, что пациенту позволялось вернуться на свое рабочее место. Статистика имперского страхового общества сводила успехи туберкулезных больниц между 1897 и 1914 годами к тому, что пациент пять лет после выписки из больницы мог сохранять трудоспособность. При таком учете статистика успешного лечения подскочила до 92 процентов.

С диагнозом «здоров» пациент возвращался к прежней жизни, прежнему нездоровому окружению, тяжелому вынужденному труду, и ему снова приходилось голодать. «Железная необходимость, невозможность дольше находиться далеко от семьи пригнали меня, в конце концов, снова в рабочий квартал, на фабрику», — писал Бромме. У него не было выбора. В течение двух лет после пребывания в больнице здоровье его снова ухудшилось, и его еще раз поместили в лечебницу, откуда его снова выписали при тех же обстоятельствах, и он опять вернулся на фабрику. Во время третьего пребывания в больнице Бромме написал свою биографию.

Случаи удачной терапии, которыми так гордились страховые общества, были исключительно редки. Исследования среди рабочих, вернувшихся из больниц на фабрики, также задокументированные страховщиками, давали совершенно иную статистику. После окончания терапии 81 процент пациентов, проходивших лечение в 1908 году, были признаны выздоровевшими. В конце 1909 года лишь 66 процентов из них были трудоспособны, через пять лет после окончания лечения — 48 процентов. От 30 до 50 процентов пациентов умирали в течение пяти лет после пребывания в больнице.

Противоречие между необходимостью и реальностью было колоссально. Поэтому больницы видели свое назначение не столько в лечении пациентов, сколько в профилактике инфекционного заболевания, воспитании у больных гигиеничного образа жизни, а это имело смысл только для легких больных, у которых была надежда на выздоровление. Гигиеническое воспитание ставило во главу угла профилактику туберкулеза, ответственность больного за свое состояние и за то, чтобы он не заражал окружающих.

Лечебницы объявили своей задачей общую гигиену и чистоту — чистоту жилища, одежды, здоровое питание, отказ от вредных привычек. То, что промышленным рабочим казалось роскошью, должно было показать им необходимость не только нравственной и физической гигиены, но и буржуазного образа жизни и буржуазных ценностей как таковых.

Целью лечения в больнице стало «воспитать из невежественного, туповатого и недалекого, поверхностного и легкомысленного заурядного человека толпы, измученного тяжелым трудом и нуждой, энергичную, жизнерадостную, просвещенную и гигиеничную личность, образцово дисциплинированного легочного больного».

День пациентов был расписан по минутам. Пациент должен был «приучиться к тому, чтобы по звонку являться к обеду и настроить чувство голода на определенное время». Гигиеническое воспитание ставило целью вернуть пациенту трудоспособность, а для этого необходим здоровый образ жизни. «Конечно, врач настраивал нас на то, чтобы и после выписки из больницы мы соблюдали чистоту, гигиену тела, мылись, достаточно питались, избегали пить алкоголь и почаще меняли рубашки», — писал Бромме.


О плевании

Вскоре после того, как Роберт Кох открыл бациллу туберкулеза, наука, в первую очередь благодаря работам Георга Корнета, определила, что главный путь заражения туберкулезом — отхаркивание больных. Так, Корнет писал, что «инфекционная опасность туберкулезных больных — в небрежном отхаркивании мокроты».

В больнице пациента учили отхаркивать так, чтобы здоровые не контактировали с мокротой и слюной. Чахоточные больные обучались «правильно кашлять» и иметь в виду, что бацилла передается также при говорении и поцелуе. В одном туберкулезном справочнике 1911 года сказано: «Пребывание в больнице дает прежде всего методы большого профилактического значения, воспитывает у больного дисциплину кашля и отхаркивания, больной будет выписан обученным, а это равно победе над источником инфекции».

Вскоре борьба против мокроты перестала быть только миссией больниц, став целью общественных кампаний за профилактику туберкулеза. Общественность должна была усвоить, что «плевать как попало» и «отсутствие дисциплины кашля» — опасно. В крупных городах прошла кампания против плевания и «дурного народного обычая» отхаркивать повсюду свои слюну и мокроту. Даже наступать на плевки на земле считалось опасным, потому что заразу можно разносить и на подошвах обуви.

Противоплевательная кампания требовала расставить везде общественные плевательницы. Прусское правительство и берлинская полиция тут же выполнили требование, прочие регионы Германии подхватили идею. Общественные учреждения были оснащены плевательницами — школы, больницы, министерства, конторы и бюро, управления, фабрики, церкви, вокзалы, вагоны поездов. Повсюду таблички запрещали плевать на землю. Одновременно распространялись пропагандистские листовки, памятки, читались лекции, проходили специальные уроки в школах, раздавали фотографии, устраивали выставки и театральные постановки на тему гигиеничного плевания.

Больных обязали к исключительной гигиене. Жилье, одежда и тело должны были содержаться в чистоте. «Руки, включая ногти, зубы и вся полость рта должны быть основательно и часто мыты. Класть пальцы в рот или засовывать в нос, а также царапать ногтями лицо — недопустимо! Одежду также следует содержать в чистоте! Сухую уборку следует заменить влажной, при необходимости следует провести обработку раствором соды или горячим жидким мылом», — предписывала берлинская противотуберкулезная листовка 1900 года. Всё, до чего дотрагивался больной, что надевал, на что дышал, необходимо было тщательно промыть.

В должностной инструкции для медицинских сестер значилось: «Больной должен пользоваться собственными столовыми приборами, посудой, бельем и ни в коем случае не передавать их другим, особенно детям. Больному не разрешается целовать своих детей».

В буржуазной среде панически боялись заразиться. По заявлению Коха, в густонаселенных районах контакт с туберкулезными больными был вероятнее всего. Но поскольку чахоточного больного иногда не выдавали никакие внешние признаки, следовало вести себя так, как будто каждый встречный болен. Туберкулезная бацилла ощущалась как вездесущая невидимая опасность. «Больной туберкулезом повсюду оставляет следы своей мокроты: на руках, на губах, на одежде, на всем, что можно потрогать, на любом орудии труда и инструменте, на всем, на что можно покашлять, взять в рот, как-либо использовать; всё вокруг больного покрыто бактериями». Чахоточные больные, особенно из пролетариата, больше не были объектом сострадания, их боялись и сторонились, они стали разносчиками опасной бациллы, а сама болезнь превратилась в стигму.

Страдания чахоточного больного утратили свою возвышенность, они теперь означали принадлежность к низам общества, аморальность и нищету. Чахотка «спустилась» в самый низ общества и, с точки зрения буржуазии, не являлась более достойным объектом для искусства.

Но само искусство было иного мнения. В своем очевидном противодействии пропагандируемой буржуазной красивости, возвышенности, пафосности, правильности искусство искало новый язык, стремилось к иной эстетике и по-другому изображало болезнь. Искусство начала XX века отнеслось к чахотке трезво, без пафоса, но и без унижения, и изобразило чахотку как она есть: как тяжкий страшный недуг, страдание, страдание, разрушающее жизнь человека и его семью, как ожидание скорой смерти без надежды на иной исход.


Подробнее читайте:
Мозер, У. Чахотка: другая история немецкого общества / Ульрике Мозер; пер. с нем. А. Кукес. — М.: Новое литературное обозрение, 2021. — 288 с. (Серия «Культура повседневности»)

Ранее в этом блоге

Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.