Почему еретики испытывали отвращение к браку
В X–XIII веках брак стал ареной борьбы между знатью и католической церковью. Именно в это время союз между двумя людьми стали заключать в присутствии священнослужителя, а для духовенства ввели целибат. В книге «Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции» («Издательский проект „Лёд“»), переведенной на русский язык Денисом Голованенко, историк-медиевист, один из главных представителей школы «Анналов» Жорж Дюбиумер в 1996 году рассказывает о брачных отношениях шести поколений благородных семейств Северной Франции и постепенной трансформации брака из светского договора в церковное таинство. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом о радикальных формах протеста против брачной морали, насаждаемой Церковью.
Меня удивляет совпадение: в 20-х годах XI века, в то самое время, когда матримониальные практики рыцарства претерпевали столь явные изменения, возникают различные движения, главами Церкви называемые еретическими*Taviani H. Le mariage dans l’hérésie de l’an mil // Annales, 1977; Duby G. Les trois ordres ou l’imaginaire du féodalisme. Paris, 1978. P. 163–168.. Эти движения и Церковь представляют собой две стороны немирья, охватившего Францию в ту эпоху. Несомненно, расцвет еретических движений нельзя рассматривать отдельно от «ужасов тысячного года» — волны религиозного страха, прокатившейся по Европе накануне тысячелетия Страстей Христовых. Со всех сторон звучали призывы раскаяться, очиститься от грехов; повсюду образовывались аскетические братства, и некоторые из них вызывали подозрения. Бесспорно, однако, и то, что еретические движения были одной из форм протеста против насаждения «феодализма» — новой системы распределения власти. Они объединяли тех, кто чувствовал себя притесненным: зажиточных крестьян, для которых дорога в рыцарство оказалась закрыта и на которых легло бремя сеньориальных повинностей; поднимавших голову горожан и, конечно же, женщин, угнетенных более прочих, лишенных мужчинами своих прав. Не связано ли в какой-то мере распространение сект с ухудшением положения женщин?
Ереси преследовали и в конце концов уничтожали, либо по крайней мере заставляли их последователей скрываться — поэтому, подобно любой другой протестной идеологии, следов в источниках они оставляли мало. Все они косвенные. О существовании ереси мы узнаем в момент, когда она побеждена, читая насмешки и обвинительные приговоры. Возникнуть она могла где угодно. Из наших источников мы узнаем о трех очагах в Северной Франции. Первый — Шампань, где ересиарх проповедовал возле Вертю. Второй — Орлеан: обвинения в ереси были предъявлены одним из самых способных священников и теологов, служившим в королевской капелле и соборе Сен-Круа. Третий — Аррас: оттуда ересиархи сбежали, оставив нескольких «неграмотных» последователей, то есть мирян, не все из которых при этом были бедняками.
Сами члены сект считали себя узкими группами избранных, преображенных, подобно монахам и кающимся, в корне изменивших свою жизнь и «перешедших из скверного мира в общество святых». Они стремились удалиться от зла, от плотского, оставить порочный мир и приблизиться к миру духа — и в этом стремлении нисколько не отличались от монахов. Главное, что их отличало, — нежелание подчиняться Церкви. Именно это в первую очередь ставилось в вину еретикам, что явно видно по опросникам, использовавшимся для того, чтобы их выявить: они не соглашались с тем, что благочестие невозможно без институции, что для общения с Богом необходимо посредство священников. Они считали, что Церковь не должна существовать, а священники бесполезны. Церковь же защищалась, рассеивая еретиков и сжигая их. Тем не менее ересиархи вели себя — искали спасения и ангельской чистоты — весьма похожим на ортодоксальных ригористов образом: все же в орлеанскую секту входил «цвет» священства. И те и другие видели в сексе источник зла; и тех и других, как и Эриугену, отвращала концепция брака. Еретики просто-напросто выражали это отвращение более радикальным способом. Согласно Иоанну Рипольскому, орлеанская секта «хулила брачное единение». Гозлену, аббату Флёри, заподозренному в симпатиях к секте, пришлось поклясться, что он «не запрещал жениться» — «жениться» в смысле телесного единения, а не единения душ, которые связывались в ходе sposnalicium. В Шампани «безумный» Лиутард, о котором Рауль Глабер пишет, что будто бы рой пчел овладел его телом, «прогнал свою жену, утверждая, что развелся с ней, чтя добродетель евангельских установлений». Над текстом XIX главы Евангелия от Матфея, где на слова: «Если так обстоит дело между мужем и женой, уж лучше не жениться» — Иисус отвечает уклончиво, рассказывая о евнухах: «Кто в силах принять, пусть примет», размышляли все, а не только еретики. Не этой ли небольшой группой избранных пытались изобразить себя адепты гонимых сект — в противоположность порочному миру? Читая же в Евангелии от Луки, что «дети века сего женятся и выходят замуж; но те, которые будут найдены достойными будущего века и воскресения из мертвых, не будут ни жениться, ни выходить замуж» (Лк. 10:34–35), еретики убеждались, что брак не позволяет им достичь благодати. Готовясь к возвращению Христа, они стремились избавиться от всего, что каким-либо образом сопряжено с сексуальностью. Думая подобным образом, они принимали к себе женщин и обращались с ними как с равными; они утверждали, что живут вместе, соединенные caritas — той самой любовью к ближнему, что в совершенной чистоте объединяет небесных созданий в раю как братьев и сестер. Именно эта практика, без сомнений, шокировала всех больше всего; она угрожала основам общественного здания. Еретики потерпели поражение, потому что современники воспринимали их — или, точнее, их современников в этом убеждали — как женские движения. Монах Павел из аббатства Сен-Пэр в Шартре, описывая процесс над орлеанской сектой, настойчиво убеждает читателя, что среди ее членов была и некая монахиня; точно так же и Рауль Глабер обвиняет именно женщину в том, что она принесла «отраву» неправого учения в Орлеан. Таким образом дискредитировать ересь было просто: разве женщина не коварна и зловредна? Разве через нее не действует сам Сатана?
Кроме того, гонители еретиков обвиняли последних и в лицемерии: они якобы отказываются от телесной связи, но при этом мужчины живут вместе с женщинами. Как же могут, саркастически вопрошали они, мужчины, миряне, не обладающие благодатью священников, которую те получают, пройдя священные обряды, жить с женщинами и не блудить? Это ложь, притворство: на самом деле все они погрязли в разврате. Вдали от чужих глаз в ночных лесах, где женщины в полной мере могут проявить свои колдовские навыки, они предаются свальному греху. Все наши авторы соглашаются: запрет брака у мирян приводит к блуду и инцесту. По словам Рауля Глабера, орлеанские еретики «не считали разврат грехом». Павел Шартрский же пишет, пересказывая слухи, ходящие по монастырю, что по окончании своих сходок у еретиков было в обычае соединяться с женщиной, что находилась в этот момент ближе всего, будь это даже мать или сестра. Детей, рождавшихся от этих чудовищных союзов, они ритуально сжигали, а из пепла делали обереги.
Вернемся, однако, к реальности. В то самое время, когда ради защиты наследственного имущества вводятся более строгие ограничения на брак, возникают и радикальные формы протеста против брака. Здесь, однако, так же как и в случае с ересями, необходимо различать два уровня. Первый — уровень ученых людей, к которому было приковано все внимание: к нему относятся орлеанские клирики, уверенные в себе, шедшие на костер с высоко поднятой головой. Другой я не стану называть «народным», скорее «неученым», мирским: осужденные в Аррасе вели себя куда более скромно в ходе епископских разбирательств, были напуганы, покорны и без особого сопротивления от всего отрекались. Не следует смешивать, как это осознанно делала церковная пропаганда, взгляды на институт брака представителей этих двух уровней. Узкая группа «избранных» с их мечтами об ангельской жизни и призывами к всеобщему воздержанию, может быть даже абсолютному, довольно далеко отстояла от обширных рядов тех, кто им симпатизировал. Последние отнюдь не стремились отказываться от земного мира и его удовольствий; для них протест еретиков был средством ограничить вмешательство Церкви в дела брака. Проповедуемая клириками мораль создавала все больше неудобств в условиях, когда изменившаяся конфигурация социальных связей вынуждала господствующий класс более строго подходить к вопросам воспроизводства. Рассказывая об орлеанской секте, Андрей из Флёри не говорит, подобно Иоанну Рипольскому, что ее члены просто «отрицали брак»: по его словам, они утверждали, что «не должно быть благословления брака; каждый пусть берет себе жену, какую хочет, кем бы она ни была». Эта формулировка гораздо точнее слухов, пересказываемых монахом Павлом, — она содержит в себе требование, плохо понятое или намеренно искаженное священниками, которое и дало повод для слухов и пересудов. Еретиков не устраивала сакрализация плотской связи: священники, по их мнению, не должны вмешиваться в дела, происходящие на брачном ложе. Если иметь это в виду, их позиция становится связной и понятной: осуждение излишних привилегий священства, осуждение ритуализма, осуждение плотского. Поскольку брак есть дело плоти, его освящение есть святотатство. Брак — это часть «порочного мира», и поэтому он нисколько не заботит «совершенных», у них нет никакого желания его контролировать: в любом случае это практика скверная — сопряжена она с инцестом и неверностью или нет. Пусть тот, кто хочет жениться, берет себе жену, «кем бы она ни была»: он все равно согрешит. Все вычисления степеней родства и наказания за двоеженство, налагаемые священниками, бессмысленны. Провозглашая, что не следует освящать единение тел, еретики, по сути, противились оформлению таинства брака. К их словам прислушивались все те, кого беспокоило, что включение брака в богослужебный обиход проводило четкую границу между браком законным и сожительством, что в результате этого последнее обесценивалось и отодвигалось в сферу незаконного, наряду с инцестом и двоеженством. Неудивительно, что первыми сторонниками еретических движений стали те священники, что были не готовы отказаться от сожительниц, и знать, желавшая свободно выбирать жен — и свободно их прогонять, если находилась партия получше. В связи с этим, я считаю, уместно вновь задать вопрос, поставленный Франческо Чиоваро: не возникали ли ереси наиболее активно в тех регионах, где священники раньше всего попытались установить контроль над брачными обрядами, и не совпадали ли эти процессы во времени? Под ересями я имею в виду не их идейное ядро, а те волны, что разного рода и качества проповеди широко разнесли по умам. Задавая этот вопрос, нужно иметь в виду и этот социальный факт: главы родов не могли позволить священникам распоряжаться браками, ведь в таком случае в их руки перешел бы контроль над властными полномочиями знати.
Подробнее читайте:
Дюби, Жорж. Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции / Ж. Дюби; предисловие к. и. н. Т. Д. Сергеевой; пер. с французского Дениса Андреевича Голованенко под редакцией Т. Д. Сергеевой. — Москва : Издательство АСТ, 2026. — 400 с. — (След истории).