Рассказываем о книжных новинках июля
Четыре книги июльской подборки объединяет не тема, а оптика. Здесь привычные объекты теряют готовые ярлыки и становятся сложнее. Средневековая женщина больше не сводится к стереотипу угнетенности. Евгеника оказывается старше и живучее, чем хотелось бы верить. С Хазарии спадает мистический флер. А камень и вовсе наделяется жизнью и открывает новые способы мышления.
Анастасия Паламарчук. Мифы о женщинах Средневековья. Регентши и трубадуры, пираты и еретички. М.: МИФ, 2026
Есть одна популярная история о том, как мужчины решили избавиться от женщин как конкуренток в пивоваренном деле: будто бы именно средневековые пивоварки с котлами, метлами и остроконечными шляпами стали одним из прообразов ведьм, потому что их нужно было вытеснить из прибыльного ремесла. Даже если эта версия требует осторожного обращения, она приоткрывает завесу над куда более широкой и плохо известной историей повседневной жизни средневековой женщины: ее трудом, хозяйством, ремеслами, способами заработка, семейными обязанностями, знаниями о травах и лечении, положением в обществе и теми формами самостоятельности, которые со временем могли быть утрачены или ограничены.
Книга историка-медиевиста Анастасии Паламарчук рассказывает обо всем разнообразии женских образов эпохи: женах и матерях, крестьянках и горожанках, настоятельницах, мистиках, правительницах, поэтессах, еретичках и воительницах.
Средневековая женщина сегодня — предмет вполне заметного интереса. Об этом можно судить и по многочисленным мемам о Хильдегарде Бингенской, и по новому вниманию к Жанне д’Арк. Нельзя сказать, что до недавнего времени мы знали только о «мужском» Средневековье: имена правительниц, святых и других героинь давно присутствовали в историческом воображении. И все же в этом новообретенном интересе можно углядеть отчетливый женский вектор: мужская история чаще экстравертна — она рассказывает о героях, королях, войнах, походах и больших решениях, тогда как женский взгляд захватывает и менее видимые области. Быт, тело, дом, семейные союзы, труд, религиозные практики, воспитание детей, одежда, еда, болезни, страхи и способы выживания оказываются не второстепенными подробностями, а тем, без чего невозможно представить эпоху целиком.
Неслучайно исследовательницами исторического быта так часто становятся женщины. Здесь сразу вспоминается, например, бестселлер Татьяны Диттрич «Повседневная жизнь викторианской Англии» — книга, которая внимательно рассматривает завтрак, детскую, прачечную, гостиную, корсет, прислугу и устройство домашнего дня. В этом смысле книга Анастасии Паламарчук включает этот поворот в широкую историческую перспективу: она предлагает смотреть на Средневековье не только через фасад замков и хроник, но и через скрытую жизнь женщин, не вписывающихся в мейнстримный героический канон.
Женская история Средневековья — это семейная дипломатия, монастырская политика, городская экономика, религиозные движения, управление землями, брачные союзы, наследство, суды, работа, творчество и власть. Средневековое общество было патриархальным, но это не значит, что роль женщин была невелика. Особенно ценно, что Паламарчук не заменяет один миф другим. Она не превращает каждую средневековую даму в героиню феминистского романа. Наоборот, автор обнаруживает, насколько разными могли быть женские судьбы: кто-то рожал детей и хранил репутацию рода, кто-то управлял монастырем, кто-то вел переговоры, кто-то становился поэтессой, святой, нарушительницей порядка или фигурой власти.
И тут выясняется, что главный сюрприз женской истории не в том, что женщины иногда прорывались к науке, войнам и подвигам. А в том, что женская роль в Средневековье была не менее заметной, чем мужская, — а порой и куда более решающей. Кто-то управлял землями, вел переговоры, заключал союзы, держал репутацию рода, распоряжался наследством, влиял на монастыри, религиозные движения и повседневный порядок. Средневековая женщина была не исключением из правил мужского мира, а одной из тех, кто эти правила каждый день поддерживал, обходил, нарушал, а порой и переписывал.
Питерсон, Э. Нежелательные: как наука решала кому рождаться, и почему евгеника не исчезла в XXI веке. М.: КоЛибри, 2026. Перевод с английского Елизаветы Олейник
От условно «прекрасного» переходим к условно ужасному — истории такого сомнительного предмета, как евгеники учения о том, кому, по мнению врачей, ученых, политиков и других любителей порядка, следовало бы рождаться, а кому лучше не продолжать род вовсе.
Книга американского историка науки и медицины Эрика Питерсона устроена как короткая, но очень плотная история одной опасной идеи. Само слово «евгеника» происходит от невинного «хорошо рожденный», но Питерсон быстро показывает, что за заботой о «здоровом будущем» проступает неприятный вопрос: кто именно получает право решать, какие жизни считать желательными, а какие — ошибкой природы.
Питерсон не сводит евгенику к школьной формуле «была псевдонаука, потом пришли нацисты, потом все ужаснулись и исправились». Он берет шире, захватывая евгенические протоидеи античных утопий, переходя к викторианским страхам, расовой теории, медицинскому произволу американской карательной медицины, стерилизационным программам и позднейшим системам контроля над численностью населения. Получается не монстр, выпрыгнувший из руин Третьего рейха, а дерево с корнями в самых респектабельных институтах.
Для многих сюрпризом станет то, что неприятные интонации этой истории были слышны задолго до XX века. Питерсон начинает не с Фрэнсиса Гальтона, придумавшего само слово «евгеника», а с куда более почтенного пантеона. И речь не только про Спарту. Древнегреческий поэт Феогнид тревожился, что «богатство смешало породы», и сравнивал человеческие браки с разведением лошадей, ослов и баранов. Платон в «Государстве» рассуждал о том, что «лучшие мужчины» должны соединяться с «лучшими женщинами», а потомство «худших» воспитывать не следует. Сенека, рассуждая о слабых и «уродливых» детях, тоже говорил языком селекции: отделить «здоровое» от «бесполезного». Это не делает Феогнида, Платона и Сенеку евгенистами в современном смысле. Но мысль о том, что людей можно сортировать, род — улучшать, а судьбу «нежелательных» решать сверху, зародилась уже тогда.
Питерсон изо всех сил старается держать тон исследователя и, как правило, у него получается. Но местами, особенно когда речь заходит о тех, кто прокладывал дорогу нацистской биополитике, хладнокровие уступает эмоции. В описаниях архитекторов «улучшенного человечества» чувствуется уже не только историк, но человек, которому трудно не назвать вещи своими именами.
«Невероятно, но неуверенность одного человека нашла отражение в поколенческой неуверенности множества других мужчин, сформировав целое движение, возвеличивавшее скандинавов и их потомков», — пишет Питерсон о концепции графа Жозефа Артюра де Гобино. В подтверждение собственного скандинавского происхождения тот приводил недостоверные свидетельства. Впоследствии под сомнение было поставлено и аристократическое происхождение его семьи. Не без иронии автор описывает и карьеру Гобино, выстроенную главным образом благодаря полезным знакомствам. Начав как научный сотрудник знаменитого Алексиса де Токвиля, автора «Демократии в Америке», Гобино воспользовался этой связью, чтобы положить начало своей не слишком прочной дипломатической карьере.
«Нежелательные» — это разбор предмета, который слишком легко отнести к прошлому или посчитать историческим недоразумением. Но евгеника была не просто случайным набором безумных фантазий, а способом, которым власть, медицина и наука пытались решать социальные проблемы через контроль над телами самых уязвимых: бедных, больных, расово маркированных, заключенных, мигрантов — людей, назначенных «непригодными». И по-настоящему неуютно становится в финале, когда автор приходит к неутешительному выводу: человечество будет возвращаться к этой идее снова и снова. Евгеника меняет личины. Она уже не обязательно говорит о «чистоте расы» — хотя тут, наблюдая за ростом влияния ультраправых движений, можно поспорить. И все же теперь она чаще говорит о бедности, безопасности, демографии, эффективности и «ответственном» управлении. Кажется, что Питерсон выбрал предмет исследования именно затем, чтобы показать, что евгеника — не экспонат из кунсткамеры, а устойчивое искушение считать одних людей будущим, а других — проблемой, которую надо тихо убрать из уравнения.
Олег Ивик, Владимир Ключников. Хазары: забытая история Средневековья. М.: Альпина нон-фикшн, 2026
От средневековых женщин и мрачной истории евгеники к еще одному предмету, на котором особенно хорошо видно, как история превращается в миф. Хазары не менее загадочны и, пожалуй, даже сильнее романтизированы: народ, о котором спорят специалисты, мечтают дилетанты, пишут конспирологи и сочиняют художники. С заглавием книги Олега Ивикапод этим псевдонимом работают журналист Ольга Колобова и археолог Валерий Иванов и археолога Владимира Ключникова поэтому сразу хочется немного поспорить: какая же она забытая, если на основе фантазий о ней уже создано великое художественное произведение — «Хазарский словарь» Милорада Павича?
Другое дело, что забыта не сама Хазария, а ее реальная историческая плоть. В массовом воображении хазары существуют прекрасно: как загадка, мираж, альтернативная генеалогия, удобный экран для политических и религиозных проекций. Но с настоящими хазарами все гораздо сложнее. Авторы честно пишут, что неизвестно даже, откуда хазары пришли в волго-донские степи, куда исчезли после гибели своего государства и кого вообще следует называть хазарами. Даже вопрос об иудаизации Хазарии, один из самых знаменитых и соблазнительных, остается спорным.
Работа Владимира Ключникова и Олега Ивика как раз и возвращает хазар из области романтического тумана в область черепков, курганов и осторожных научных версий. Это переиздание книги 2013 года, исправленное и дополненное: за прошедшие годы появились новые археологические находки, свой вклад внесла генетика, а старые вопросы хазароведы стали видеть под другим углом.
Главная сложность предмета в том, что Хазарский каганат был огромным и заметным государством, но сами хазары постоянно ускользают от взгляда исследователя. Государство простиралось от Волги до Днепра, от Каспия до Черного моря, в нем жили булгары, аланы, огузы, савиры и другие народы, а вот собственно хазарские следы распознать трудно. Нет надежно опознаваемой хазарской керамики, очень мало заведомо хазарских погребений, поселения либо не найдены, либо не могут быть уверенно названы именно хазарскими. Империя есть, а ее главный народ будто растворяется в многонациональной державе.
Поэтому в книге так хорошо работает археологическая часть. Авторы показывают, как в целом устроено знание о хазарах: через курганы с квадратными ровиками, ограбленные могилы, поясные наборы, конские останки, гончарные печи, хозяйственные ямы, следы крепостей и почти детективную работу с материальными остатками.
Получается, что «Хазары» — не столько о разгаданной тайне, сколько о дисциплине перед тем, как именно разгадывать. Авторы не обещают окончательно объяснить, кто такие хазары, насколько иудейской была Хазария и куда исчез этот народ. Зато они очень убедительно показывают, почему вокруг хазар так легко возникают мифы. И в этом смысле «забытая империя» оказывается скорее не забытой, а слишком придуманной, а потому особенно нуждающейся в аккуратном археологическом разговоре.
Коэн, Джеффри Джером. Камень. Экология нечеловеческого. М.: Издательство АСТ, 2026. Перевод с английского Никиты Белобородова
Для археолога старинный черепок живее всех живых: по нему можно восстановить целую исчезнувшую культуру. Но что, если сделать еще один шаг и обнаружить жизнь не в камне как историческом свидетельстве, а в самом обычном камне, лежащем у дороги? Что, если камень сам по себе обладает формой жизни, которую нам сложно — но не невозможно — научиться замечать? Именно это пытается сделать американский медиевист и исследователь нечеловеческого Джеффри Джером Коэн.
Ничего особенно дерзкого в этой идее как будто нет. Более того, на первый взгляд она выглядит подозрительно интеллектуально-конъюнктурной: все любят камни, новые онтологии и медиевистику (а автор в первую очередь обращается к средневековым писателям). Но некоторая новизна здесь все же есть, и связана она с самой формой разговора.
Формально перед нами нон-фикшен: исследование о камне, средневековой литературе и нечеловеческой агентности. Но Коэн постоянно балансирует между исследованием и автофикшеном: научная мысль у него легко уходит в личное воспоминание, семейную историю, частное переживание времени, смерти, тела и памяти. Иногда кажется, что текст вообще сваливается в мемуары о собственной семье. Но это не случайные лирические отступления. Коэн намеренно экспериментирует с формой, ведь если мы всерьез говорим о новых онтологиях, о союзе человеческого и нечеловеческого, то и письмо должно отражать этот новый подход. Отсюда и своеобразная гармония общего с частным. Исследователь идет по интуитивному пути сцеплений: камень притягивает к себе миф о Сизифе, библейские сюжеты, рыцарские романы, историю науки, современную экологическую тревогу и частную память.
Не все читатели обязаны принять такую свободу. Это действительно рискованная форма. Коэн сознательно пишет книгу, которая ведет себя как камень — накапливает, образует слои, собирает вокруг себя разнородные голоса. В этом смысле и отчаянный неймдроппинг здесь выглядит отражением каменной логики, ведь в камне порой содержится эхо сразу нескольких эпох.
В итоге книгу можно критиковать за текучесть и слишком личную интонацию. А можно принять как попытку найти форму для нового исследовательского подхода. Коэн пишет не о камнях, а о том, как мыслить рядом с ними, через них и вместе с ними. Этот мысленный эксперимент дает новую оптику и способы мышления. А когда мир перестает быть исключительно сценой для человеческих сюжетов, в нем открываются совершенно новые потенциалы.