Рассказываем о книжных новинках февраля
Нашу очередную подборку открывает книга нейробиолога Келли Клэнси, в которой она рассказывает, как игры становятся универсальным средством для прокачки навыков: не дают закоснеть, вносят элемент неожиданности и развивают высокую адаптивность. Правда, они же часто приводят к потере связи с реальностью: трейдеры и политики проигрывают, считая, что познали правила игры этой жизни. Выигрывает всегда только искусственный интеллект — а ведь все началось с шахмат. Самоуверенность человека дополнительно пытается пошатнуть приматолог Кристин Уэбб. Она уверена, что если бы «высокомерной обезьяне» дали выполнять тесты на когнитивные способности в тех же условиях, в каких это заставляют делать обезьяну обычную, то люди не казались бы самим себе такими умными.
Книгу биохимика Майкла Бихи, 30 лет назад наделавшую много шума на поле брани эволюционистов и креационистов, только сейчас полностью перевели на русский язык. Его «Черный ящик Дарвина» по-прежнему остается уникальным примером того, как научный инструментарий используется для постановки фундаментальных философских вопросов. И даже если научный мир считает его доводы ошибочными, сама дискуссия о границах познания и сложности жизни по-прежнему будоражит пытливые умы. А это ли не то, что нам надо? Наконец, работа историка Дэррина Макмахона взбудоражит неожиданными поворотами в анализе феномена социального равенства. Например, оно может проявить себя там, где его и не ждали — но лучше бы не проявляло.
Келли Клэнси. Реальность на кону. Как игры объясняют человеческую природу. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Петра Фаворова
По мнению нейробиолога Келли Клэнси, игровая стихия — это фундаментальный движок всего живого, пронизывающий не только социальные и исторические процессы, но и саму биологию. Мы не просто играем в игры, а буквально выстроены вокруг них: наш интеллект, социальное взаимодействие, политика, экономика — это результат или проявление сложной формы древней биологической стратегии. Причем это относится далеко не только к человеку: для природы игра стала эволюционным изобретением, позволившим практически всякому живому существу выйти за рамки ригидных рефлексов.
«Возникновение нервной системы позволило животным быстро реагировать на изменения внешних условий, например мигрировать при смене климата <...>. Однако жестко запрограммированные рефлексы могут быть неадаптивными: вспомните, как многие кошки абсурдно бурно реагируют на огурцы из-за врожденного страха перед змеями. Игра разделяет поведение и автоматические рефлексы, обеспечивая ему гибкость. Она привносит в сферу опыта случайность, создавая безопасную платформу для испытания неизвестного. <...> Играя, животные в случайном поиске вырабатывают целый спектр стратегий <...> это тренировка навыка обращения с неожиданным. Играющие животные намеренно попадают в безопасные неприятности, что помогает им научиться избегать настоящих угроз».
По поводу безопасности неприятностей в мире животных можно было бы поспорить. Что же касается человека, то игра для венца творения если и не связана с рисками, то все равно не просто способ занять досуг. Скорее, это своего рода психотехнология, с помощью которой мозг научился «взламывать» себя, вырабатывая дофамин и извлекая удовольствие из абстрактных идей и правил: например, от процесса решения задачи или победы в споре, а паче чаяния — от предвкушения победоносного результата. В этом отношении дофамин скорее не «молекула удовольствия», а «молекула мотивации», которая работает на предсказаниях. Игры идеально эксплуатируют эту систему, заставляя искать вознаграждение и всякий раз уточнять обновленные модели реальности через «ошибки предсказания». Удовольствие, разумеется, возникает не от самой ошибки, а от ее успешного разрешения — нахождения верной стратегии и превращения хаоса в порядок.
Случайность не дает прозябать не только естественному интеллекту, но и искусственному: в машинном обучении она стимулирует алгоритм не застревать в первых найденных решениях (локальных минимумах), выталкивая из привычных шаблонов и заставляя искать инновационные стратегии. Да и в целом игры, такие как шахматы, стали фундаментальной моделью и эталонным полигоном, на котором дрессировали ранние версии «мыслящих машин». Келли Клэнси цитирует советского математика Александра Кронрода, называвшего шахматы «дрозофилой искусственного интеллекта». Исследования генома дрозофилы, состоящего всего из четырех пар хромосом, проложили дорогу для большой науки генетики, а обучение машины игре в шахматы — большим моделям современностиКонечно, далеко не сразу и не без препятствий, но именно переход от жестких программных правил к гибким и обучающимся паттернам позволил последующим поколениям алгоритмов самостоятельно вырабатывать стратегии и все умнеть и умнеть, переходя к «игре» по правилам реального мира..
Кстати, о реальном мире. Келли Клэнси предупреждает: принимая упрощенные игровые модели за саму жизнь, мы становимся более уязвимыми. Те же финансовые кризисы и политические провалы часто происходят из-за того, что различные игроки на высоких ставках, будь то трейдеры или политики, начинают верить в правила той или иной «игры», которые вовсе не обязаны соответствовать хаотичной и неукрощенной реальности.
Подробнее об этом можно прочитать в самой работе, а с фрагментом книги «Реальность на кону…», посвященном тому, как игры могут менять восприятие реального мира, можно ознакомиться по ссылке.
Кристин Уэбб. Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение. М.: Corpus, 2026. Перевод с английского Марии Елифёровой
Эта книга органично вписывается в еще совсем недавно доминирующий нарратив, в котором условный антропоцентризм и еще более условный антропоцен были одними из центральных конъюнктурных тем для публицистической, академической и, что немаловажно, грантовой среды.
Ученица Франса де Вааля, приматолог из Нью-Йоркского университета Кристин Уэбб, трактует антропоцентризм не как нечто врожденное, но приобретаемое и навязываемое в детстве — через образование и культуру, социальные практики и, само собой, через язык. Животных называют «скотом» (в сельском хозяйстве) или «материалом» (в лабораторных экспериментах), а убийство животного — это не убийство, а «забой» или «регулирование популяции / избыточной численности». По мнению Уэбб, так человек дистанцируется от животной самости, сводя всякую живую тварь к объекту.
Кристин Уэбб много лет исследовала поведение, эмоции и когнитивные способности павианов в Намибии и шимпанзе в Замбии. Она видела, как обезьяны живут в естественной среде и была свидетельницей проявлений эмпатии и сотрудничества, а также множества примеров успешного решения задач, с которыми приматы в тесных лабораторных клетках справляются обычно хуже. Здесь Уэбб указывает на методологическую ошибку: дизайн исследований изначально ставит другие виды в проигрышное положение, создавая иллюзию когнитивной пропасти там, где в действительности наблюдается биологическая преемственность. Особенно если смотреть на животных в искусственно созданных и угнетающих условиях, таких как лабораторные клетки. Если поместить человека в клетку, его поведение тоже станет примитивным и ограниченным — достаточно посмотреть на всех нас, переживших изоляцию в пандемию коронавируса, призывает сходить к зеркалу Уэбб.
И речь не только о приматах. Пару лет назад была опубликована декларация (The New York Declaration on Animal Consciousness) о возможности наличия сознания у рептилий, насекомых, амфибий, рыб и моллюсков. Список подписантов не закрыт и постоянно пополняется — декларация работает как живая платформа, где новые ученые и эксперты в области нейронаук, когнитивной психологии и этологии могут добавить свои подписи.
Однако в мире образца 2026 года, все более напоминающим гроб на колесиках, где геополитические грозы бушуют везде, где только бушуется, рассуждения о деконструкции человеческой исключительности могут прозвучать как колокольчик в руках Татьяны из романа «Роман» Владимира Сорокина. Как тихий и невинный звук, за которым неизменно следует работа топора. Все потому, что отмена «особого статуса» человека нынче больше похожа не на гимн гуманизму, а на его лебединую песню.
С фрагментом книги «Высокомерная обезьяна…» можно ознакомиться по ссылке.
Раньше здесь располагался фрагмент дайджеста, посвященный книге Майкл Бихи «Черный ящик Дарвина: Биохимический вызов теории эволюции». Редакция приняла решения убрать его из этой публикации. Подробнее по ссылке.
Дэррин Макмахон. Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов. М.: Издательство АСТ, 2026. Перевод с английского Алексея Смоляка
Профессор истории Дартмутского колледжа Дэррин Макмахон, исследователь таких неуловимых категорий, как счастье или гениальность, на этот раз написал книгу о равенстве. Историк идей подчеркивает: речь именно о равенстве, а не о неравенстве. На диалектику первого и второго автор постоянно и указывает, представляя множество сюжетов, которые могут показаться весьма неожиданными.
Например, Макмахон напоминает, что одни из самых влиятельных теоретиков социального переустройства — Карл Маркс и Фридрих Энгельс — относились к абстрактному гуманистическому равенству как к иллюзии, которой были обманываться рады мыслители раннего «утопического» социализма. Говорить же следует об отмене классовых различий, да и вообще следует говорить по-другому: такие понятия, как «равное право» и «справедливое распределение» имели некий смысл на более ранней фазе исторического развития, но еще во время Маркса и Энгельса «превратились в устарелый словесный хлам».
Еще один неожиданный ракурс, который задает Макмахон — взгляд на тоталитарные режимы XX века как на формации, воплотившие идеи равенства, пусть и специфического. Так, в Германии 1930-х годов радикальное равенство «своих», предполагающее тотальное исключение «неравных» (всех, кто не вписывался в расовую или идеологическую матрицу), выражалось в «абсолютном расовом равенстве между фюрером и его последователями». Фюрер не представлял народ, а воплощал его, становясь с ним единым целым.
Но началось все задолго до подобных алхимических браков. Макмахон указывает на то, что уже генетически мы — наследники «жестких деспотий» приматов, так как в сообществах всех человекообразных обезьян всегда была иерархия, просто где-то ее больше, а где-то меньше (иерархия может быть «деспотичной», как у горилл и шимпанзе, и «полудеспотичной», как у бонобо). Где-то иерархия устоявшаяся, а где-то приходится постоянно доказывать право быть альфой, так как дерзкие беты могут объединиться, чтобы свергнуть лидера. Но и здесь проявляется амбивалентность нашей «внутренней обезьяны»: сплоченность коллектива может быть основана не только на принципе «против кого дружить будем», но и на взаимопомощи, груминге или готовности делиться пищей. И человек здесь не исключение.
А вот история о том, как в сообществах охотников-собирателей с их «яростным эгалитаризмом» (тоже амбивалентное определение) осаживали выскочку, претендующего на особую значимость. В данном случае речь о кунгах, бушменском племени из Калахари:
«<...> антрополог Ричард Б. Ли подробно описал практику, которую он назвал “оскорблением мяса”. Каждый раз, когда охотник из группы убивал на охоте животное, остальные члены группы принижали его достижение, высмеивая охотника и его жалкую добычу, даже (и особенно) если она была крупной. <...> Когда молодой человек убивает много мяса, он начинает считать себя вождем или бигменом, а остальных считает своими слугами или кем-то хуже него. Такого мы не допускаем. Поэтому мы всегда говорим, что его мясо бесполезное. Так мы охлаждаем его сердце и делаем его мягче».
Великий перелом произошел с переходом к оседлости и сельскому хозяйству, а появление городов и вовсе привело к абсолютной деспотии. Более того, в древних цивилизациях (само это слово образовано от латинского civitas, то есть «город») власть правителя обрела божественный статус, превратив население в подневольный ресурс сбора податей, войн, жертвоприношений и грандиозных строек, таких как египетские пирамиды.
Однако в так называемое «осевое время» (800-200 лет до нашей эры) произошел еще один концептуальный разворот. По всему миру новые мудрецы и пророки заговорили о моральном равенстве. Это не отменяло социальной иерархии как таковой, но бывало, что делало сердца отдельных правителей мягче. Главное, что противовес деспотии появился с той стороны, откуда не ждали: все-таки институт жречества был одной из властных структур. А тут «духовная альтернатива» вдруг заявляет, что нет ни эллина, ни иудея, перед Богом равны царь и нищий, а против кармы не попрешь… Да нет, бред какой-то.
С фрагментом книги «Равенство» можно ознакомиться по ссылке.